Обуздать большое животное

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Александр Филиппов. Восстание Левиафана. Очерки о Томасе Гоббсе, политической философии и социальной теории. СПб.: Владимир Даль, 2025. Содержание

Имя Александра Фридриховича Филиппова хорошо известно всем, кто хоть немного интересуется политической философией и теоретической социологией. Ряды оных ширятся с каждым днем, и в первую очередь им адресована данная рецензия, поэтому рискнем опустить дежурные перечисления заслуг и регалий, перейдя сразу к делу. Новые книги профессора выходят не каждый день, так что дело серьезное. Тем более, когда речь в них идет о философии Томаса Гоббса, предмете многолетних штудий автора. Конечно, «Восстание Левиафана» — это, прежде всего, событие для узкого круга посвященных. Содержательный разговор о нем, вероятно, пойдет в академических рецензиях и научной полемике. Однако вполне уместно, как мы увидим, задаться вопросом, что может сообщить эта работа более широкой публике. 

Книга вышла в серии «Архив политической мысли». В этом названии содержится оммаж традициям немецкой периодики и, в частности, издательству и журналу Archiv für Sozialwissenschaft und Sozialpolitik, где одним из редакторов был Макс Вебер. Первой публикацией в 2021 году стал небольшой сборник статей и выступлений Якоба Таубеса, предваренный своего рода манифестом редакции, куда входит и А. Ф. Филиппов. Задачи серии формулируются так: «мы хотим соединить основательность книжного формата и актуальность журнальной статьи». Обстоятельные и новаторские монографии долго пишутся, но если вообще читаются, то трудно и неохотно, а потому редко воспринимаются как живой отклик на повестку дня. С другой стороны, журнальная статья — всегда продукт множества компромиссов, и содержательных, и чисто формальных. Именно книга небольшого размера, полагают редакторы, «брошюра, не превышающая по объему собранных под одной обложкой нескольких журнальных статей, оказывается одним из немногих остающихся у нас шансов продолжить науку как интеллектуальное приключение в поле публичной дискуссии, а не только как рационализированное и рутинизированное предприятие, надежное и вместе с тем опасное в своей предсказуемости». 

Итак, перед нами серия публикаций, которые предлагается читать и как высказывания по научным и философским вопросам, и как реплику в публичной дискуссии, не столько о вечных, сколько злободневных общественных и политических проблемах. В полной мере это относится к «Восстанию Левиафана», разве что его объем скорее превышает формат брошюры, а сложность обсуждаемых материй может превзойти ожидания даже подготовленных читателей. 

«Ставка на актуальное и фундаментальное, обращение одновременно к узкому кругу профессионалов и более широкому кругу всех, кто заинтересован в обсуждении основных вопросов политической философии — это знак особенного рода политического мышления. Другим таким же знаком является отказ от слишком конкретного, прямого обозначения собственной „позиции“ и „тенденции“, предпочтение, отдаваемое коммуникации, обсуждению, тематизации, а не авторитетному, окончательному, закрывающему дискуссии высказыванию. Политическое мышление устроено иначе, чем мышление о политическом, здесь нужна осторожность и недопустима путаница». 

Коммуникация, полагает редактор, служит средством не осмысления действительности откуда-то снаружи, а способом «самоотнесения» и «самопреобразования» действительности. Не вдаваясь в теоретические детали и происхождение этих рассуждений (отсылающих, между прочим, и к Гоббсу), зафиксируем их главный посыл: меняя коммуникацию, можно так или иначе изменить реальность, в том числе политическую, а не только мысль о ней, «которая могла бы опознаваться как истинная или ложная некоторым высшим наблюдателем». 

«Но такового высшего судии в мире человеческом нет. Некому судить мысли окончательно с высшей позиции. Нет привилегированного наблюдателя, как нет и привилегированного действующего: суверенная власть распространяется на тела и материальные артефакты, но широко понимаемая коммуникация устроена иначе, чем власть и насилие. Действительность есть также и мысль о действительности, сообщаемая причастным и обсуждаемая в среде причастных к коммуникации; как таковая она не подвластна суверенитету ни единоличной, ни всеобщей воли, политическая власть не может ее опознать и настигнуть. Политическая мысль свободна независимо от политической свободы слова. Она бессильна и неподвластна. Она не альтернативна господствующему порядку и не оппозиционна ему по определению (хотя ситуативно, при смешении жанров может быть и часто бывает той и другой). Она живет, так сказать, на другом этаже с отдельным входом. 

Этот род политической мысли мы постараемся переучредить здесь и сейчас. Именно поэтому наша серия содержит упоминание политики, но не упоминает социологию. Не вдаваясь пока в тонкие и дискуссионные вопросы, мы укажем лишь на то, что в нашем понимании социологическая теория и социальная философия включаются в политическую мысль, а не противостоят ей… Речь идет о переучреждении дискурса, о переформатировании мышления о действительности как политического мышления в высшем смысле, то есть свободной речи об устройстве человеческих дел. Мы намерены делать это в заботе о систематической, хотя и не всегда очевидной связи традиции и современности, сертифицированной классики и новаторства, сохранении дискурсивного поля и обогащении интеллектуальной почвы». 

Конечно, с 2021 года многое поменялось, но тот же самый пафос чувствуется и с первых страниц «Восстания Левиафана», если верить введению, завершенному в промежутке между 29 июля 2024 и 29 июня 2025 года. Автор не скрывает, что книга в большой мере вдохновлена не столько теоретическими задачами, сколько актуальными тенденциями. Прежде всего, речь о широко теперь обсуждаемом возвращении государства, в связи с которым новую жизнь получает и знаменитый образ Левиафана из одноименной книги Гоббса. На толкование различных аспектов его философии, от антропологического учения до «визуальных стратегий», в первую очередь и направлено это сочинение. 

При ближайшем рассмотрении может показаться, что тема «восстания Левиафана» — лишь броская мотивировка «актуальности исследования». Она одна и правда не вносит концептуального единства. Нащупать нить, связывающую книгу в стройное повествование, не так просто, скорее это хитро сплетенный клубок разных нитей. Перед нами, как сообщает подзаголовок, очерки по широкому спектру трудных специальных вопросов, и при желании их можно читать по отдельности. Некоторые из них публиковались ранее в виде статей, но большая часть написана заново. (Особенно хочется выделить главы 3 и 4, где дается по-своему новаторская трактовка знаменитой и только на первый взгляд простой схемы перехода из естественного состояния в гражданское посредством договора.) К тому же, по признанию автора, эти очерки носят промежуточный характер и предваряют задуманное им более основательное исследование. 

Парадоксальным образом, понять суть книги как цельного публичного высказывания оказывается непросто. С одной стороны, ее содержание в точном смысле эзотерическое, то есть, не вполне публичное. Оно предназначено в первую очередь для внутреннего пользования относительно узким кругом специалистов и просто людей, так или иначе осведомленных. Это значительно затрудняет любую попытку популярной рецензии. Даже минимальный ликбез по основным понятиям займет слишком много времени, не говоря уже о скуке и ужасе, которые он бы непременно навел. Конечно, в книге разъясняются некоторые темноты Гоббсова учения, вновь опровергается ряд ходячих заблуждений и предубеждений. (К сожалению, ничто не предвещает, что в ближайшее время морок ложных интерпретаций будет рассеян.) В то же время ряд ключевых вопросов его философии намеренно исключен из рассмотрения. Использовать книгу в качестве введения в тему не выйдет, и совсем не подготовленному читателю следует отложить ее до той поры, пока она не встретится ему вновь и не допустит к своим тайнам. Впрочем, и читатель подготовленный пускай не спешит расслабляться, ведь предложенная здесь интерпретация Гоббса нетривиальна, не говоря уже о том, что книга посвящена далеко не только ему. 

С другой стороны, что гораздо важнее, книга эзотерична и в ином смысле. По мере чтения быстро становится ясно: хотя она подана как публичное высказывание, что-то здесь не проговорено напрямую, а сказано между строк. Особенно это чувствуется на контрасте с подчеркнутым стремлением дать если не интерпретацию, то во всяком случае теоретический инструмент для анализа наблюдаемых прямо сейчас процессов и событий. «Восстание Левиафана» — ответ на вызов, который бросает политической философии, социальной науке, любому наблюдателю и даже простому обывателю пресловутое возвращение государства. Трудность в том, что вполне понять сущность этого вызова и, соответственно, предлагаемого ответа на него, можно, лишь разобравшись с тяжелыми теоретическими вопросами. Чтобы понять сказанное между строк, необходимо сперва понять сами строки. 

Так вообще часто бывает, что даже самые смелые ученые, не обделенные политическим воображением, справляются с издержками актуальной обстановки при помощи «непрестанной работы мысли, находящей свое выражение в герметических, часто историко-философских сочинениях», где теория, а подчас и идеология облекаются в форму исторического повествования. По совпадению, целый ряд классических исследований философии Гоббса был написан именно в таком «жанре». В конце концов, не только ученый, а любой наблюдатель за текущими событиями находится где-то, в определенном пространстве и времени, на территории, так или иначе политически контролируемой, что неизменно сказывается на сути и способе выражения, которые наблюдатель себе позволяет. Конечно, этим не исчерпывается смысл его высказываний, но все-таки «вопрос о том, где находится наблюдатель, может быть политически актуальным, поскольку предполагает либо ангажированность (которая требует внятного самоопределения), либо отсутствие ангажированности (которое вряд ли возможно, но даже как замысел, как притязание нуждается в обосновании). Так или иначе, тот, кто делится наблюдениями о государстве, хотя бы даже он не имел возможности, так сказать, выложить все карты на стол и поделиться всеми соображениями о месте своего наблюдения, должен предпринимать особые усилия для того, чтобы вопрос о месте не был полностью вынесен за скобки». В этой ситуации, «помещая себя в историю мысли, наблюдатель словно бы покидает современность во времени и пространстве. Но на самом деле он так обретает способность посмотреть на нее словно бы со стороны, то есть с некоторой (фиктивно) универсальной точки зрения». 

Итак, автор полагает, что сегодня уместно, полезно и даже необходимо вновь обратиться к философии Гоббса. Не только потому, что здесь берет начало традиция олицетворения государства с образом Левиафана, и даже не потому, что здесь закладывается большое число и поныне используемых теоретических ходов в мышлении о государстве. Прежде всего, дело в том, что сегодня государство стремится вернуться именно как гоббсовский Левиафан, даже если ведущие участники этого процесса не догадываются, что их действия и устремления могут быть описаны таким образом. 

Аргументы мыслителя предлагается рассматривать «так, как будто они были сформулированы вчера и будут использованы завтра». Эту интерпретационную стратегию профессор с присущим ему чувством юмора называет «простым чтением». Оно, конечно, совсем не просто. В стремлении к ясности, как считается, свойственной самому философу, такой подход подразумевает риторическое дистанцирование от специализированного «гоббсоведения». В то же время он опирается на глубокую осведомленность как в творчестве мыслителя, так и в «катастрофически» необозримой научной литературе. (Даже по сравнительно скупой библиографии «Восстания…» интересующиеся могут первично сориентироваться в классике исследований по теме.) Разумеется, речь не идет ни о какой «наивности» и «непосредственности» в доступе к тому, что «на самом деле хотел сказать автор». Скорее наоборот, как метод описанного выше политического мышления «простое чтение» — подход еще более изощренный и тонкий, чем бывает простодушное в своей филологической строгости академическое исследование. 

К нему «склонны все, кто рассматривает мысль Гоббса как актуальную, нуждающуюся в подтверждении и опровержении, кто исходит одновременно из потребностей сегодняшней политико-философской работы над вечными проблемами нескольких родственных дисциплин» — теоретической социологии, политической философии и политической теологии. Обоснование далеко не очевидного родства этих дисциплин много лет составляет одну из важных задач научных поисков профессора. Это видно и по всей серии «Архив политической мысли», и по его новой книге. Хоть этому намеренно не уделяется слишком много внимания, стремление сблизить теоретическую социологию с политической философией считывается без особых усилий. Во многом этому как раз и служит «простое чтение». 

Перед нами — вклад в реабилитацию социологии, которая признает собственное родство с политической философией. Она берет начало в трудах классиков вроде Фердинанда Тённиса, Макса Вебера, Эмиля Дюркгейма, Георга Зиммеля и других, но в последние полвека была скорее забыта, оставлена на периферии внимания историков общественных наук. Не в последнюю очередь это было связано с представлением, будто государство и вообще политика уходят или уже ушли с исторической сцены, окончательно уступив место социальному как своей противоположности. Одним из поводов для возобновления старых принципов в книге становится интерес родоначальников общественной науки к идеям мыслителя из Малмсбери. Среди главных и наиболее различимых тем, проходящих сквозь книгу, следует назвать «Гоббсову проблему социального порядка». Поставлена она, впрочем, совсем не английским философом, а Толкоттом Парсонсом в диалоге с классиками немецкой социологии, в первую очередь Тённисом. 

Ее суть выражается вопросом «как возможен социальный порядок?» или «как возможно общение?». По форме он отсылает к трансцендентальной философии, но в целом не подразумевает ни кантовской методологии, ни содержательной опоры на его идеи об устройстве общества. (По крайней мере, в случае с немецкими классиками следует говорить скорее о влиянии Гегеля. Кажется, без «Философии права» не состоялось бы и «Восстание Левиафана».) Речь идет об исследовании необходимых условий некоторого явления. Задавая такой вопрос о человеческом общении, мы не имеем в виду поисков исторического происхождения общества или тех или иных форм социальности. Мы ищем то, что в реальности делает общество возможным, то есть позволяет ему существовать и не распадаться, без чего логически нельзя представить себе общение, каким мы его знаем. Не вдаваясь в детали, классическая социология так или иначе подразумевает, — прямо или косвенно опираясь в этом на Гоббса и вообще политико-философскую традицию, — что необходимой предельной рамкой любого общения является политический порядок, не допускающий гражданской войны. 

Это не значит, что в отсутствие государства или во время боевых действий нет вообще никакого общения. Не только история и социология повседневности, а простой ежедневный опыт многих наших современников показывает, что это не так. Порой общественное устройство запросто возникает как бы само собой, словно на пустом месте, в отсутствие каких бы то ни было политических институтов, а то и вопреки им. Тонкость в том, полагают идущие за Гоббсом теоретики, что продолжительное существование социальности как реального единства многих людей, а тем более изощренно устроенного общества модерна, в конечном счете немыслимо без политического и правового порядка — надежного высшего порядка, как бы обрамляющего и поддерживающего предсказуемость рутинных социальных механизмов. 

Этот «рамочный порядок» существует на принципиально ином уровне, «на другом этаже», по сравнению с порядком повседневного взаимодействия людей. В разные эпохи он может принимать разный облик, не обязательно соответствующий нашим представлениям о государстве. Он может быть сколь угодно незаметным и не вмешиваться ни во что напрямую. Однако, когда ему почему-то отказано в автономии, когда этот порядок вытесняется за кажущейся ненадобностью, его возвращение оборачивается настоящим восстанием, суля обществу не мир, но войну. Левиафан приходит уже не по зову, а по своей воле, с новой, доселе невиданной яростью и мощью — как говорят носители языка Гоббса, with a vengeance. 

С этим можно соглашаться или спорить, будь то из теоретических или идеологических соображений, но такая социология (разные проекты которой уже намечались целым рядом мыслителей в прошлом веке, но не состоялись вполне) предположительно позволяет точнее понять механизмы переживаемых сегодня «возобновления истории», «политизации», «краха глобализации», «обесценивания международных норм», «исчезновения мирового общества» и, разумеется, «возвращения государства». Ведь, согласно этой социологии, принципиальная возможность перечисленных тенденций уже содержалась в том, как устроен любой социальный порядок. Стало быть, там, где привычная общественная наука пробуксовывает, а то и вовсе терпит крах, эта социология обещает рабочие инструменты более продуктивного анализа новой ситуации, вместо того чтобы отбросить неприятное явление за познавательные рамки как «аномалию», «рецидив варварства» или нечто подобное. 

Может показаться, что вся эта философская заумь сводится к простому «вы что, хотите как в Париже?» (или еще где-нибудь). Это так и не так. С одной стороны, сам Гоббс был не только теоретиком. Его «гражданская наука» должна была объяснить политические принципы по аналогии с геометрическими, но это описание реальности в то же время было призвано изменить ее. Гоббс достаточно активно вовлекался в политическую жизнь, причем именно как философ, автор трактатов, а не деятель, но даже за это чуть не поплатился жизнью. В этом ракурсе мы, разумеется, должны принимать к сведению, что сам он боялся развала порядка, будучи свидетелем гражданской войны в Англии и Тридцатилетней войны на континенте. С другой стороны, не следует переоценивать влияние личных переживаний на смысл аргументации. Их взаимная связь устроена гораздо прихотливее. Гоббс вообще сложен для однозначного понимания, и за «правильную» интерпретацию его мысли то и дело разгораются настоящие битвы. Однако даже без насилия над текстом из его трактатов запросто вычитываются диаметрально противоположные выводы, способные по-разному представить и его убеждения, и смысл аргументов. 

Скажем, философ прилагал много усилий к рациональному разоблачению страха людей перед якобы невидимыми, а на самом деле попросту не существующими явлениями вроде призраков, демонов, фей и так далее. В то же время, для его конструкции принципиально, что государство как реальное единство не видно невооруженным глазом. Его можно рассмотреть только теоретически, при помощи особой науки. Неслучайно важную роль в «Левиафане» играет другое, отличное от «страха» понятие ужаса, или трепета, awe. Такой ужас человек должен испытывать перед властью всемогущего «смертного бога» и, что важнее, перед возможностью отсутствия суверена, а значит, возвращения к жизни в естественном состоянии, которую Гоббс характеризует как «одинокую, бедную, скверную, грубую и краткую». 

Этим различением страха и ужаса мыслитель, среди прочего, как бы подчеркивает: он ни в коем случае не хотел допустить, чтобы рядовые граждане полагали, будто богоподобие суверена — всего лишь еще одно суеверие, даже если ученые мужи понимают, что на самом деле это так и есть. В том же духе может интерпретироваться не только репутация Гоббса как апологета государства, но даже дискутируемый в литературе вопрос о его личном атеизме. Быть может, говорят некоторые исследователи, он всего лишь маскировался перед гражданскими и церковными властями под верного подданного и доброго христианина? Или он просто боялся, что без террора, без внушаемого людям ужаса перед невидимым государством общество неминуемо рухнет в пучину «войны каждого с каждым»?  

Скорее всего, с этими вопросами тоже не все так просто. Как бы то ни было, в определенном ракурсе концепция Гоббса может рассматриваться как изощренная вариация на тему «полезного мифа», бытующую в политической философии как минимум со времен Платона. Тема мифа вообще имеет принципиальное отношение к содержанию «Левиафана», ведь даже само название почерпнуто из древней мифологии. Некоторые интерпретаторы считают, что ветхий образ морского чудовища, к которому прибег Гоббс для пущей убедительности, был выбран им неудачно. Современники просто не поняли его смысла, и только спустя столетия мы начинаем докапываться до подлинных намерений английского мыслителя и его «мифологии». 

Так что же, наконец, значит миф Левиафана в контексте переживаемых нами сегодня политических процессов? К ответу на этот вопрос читатель приблизится только в заключении, где на шести с половиной страницах говорится в некотором смысле больше, чем во всей предыдущей книге. Позволим обширную цитату отсюда — не только в силу ее завершающего характера и смысловой насыщенности, но потому, что даже заслуживающие внимания книги неуклонно дорожают, а тиражи сокращаются, тем самым сужая и без того тесный круг их потенциальных читателей. Правда, чтобы вполне понять эти рассуждения, книгу придется все-таки прочесть. 

Итак, в заключении оказывается, что подход к восстанию Левиафана через прояснение мысли Томаса Гоббса в решающей мере вдохновлен идеей другого небезразличного профессору автора трудной судьбы — Карла Шмитта. В одной из ключевых работ, «Учении о конституции» (1928), он предложил следующее различение: 

«Суммируя, можно сказать: государство как политическое единство базируется на соединении двух противоположных принципов формообразования, принципе тождества (а именно тождества данного народа с самим собой как политическим единством, если он благодаря политическому сознанию и национальной воле способен различать друга и врага) и принципе репрезентации, благодаря которому политическое единство бывает представлено правительством. Если проводится принцип тождества, это означает тенденцию к минимальному правительству и минимализации личного в руководстве. Чем больше осуществляется этот принцип, тем больше политические дела улаживаются „сами собой“, благодаря максимальной однородности, естественно данной или исторически ставшей. Таково идеальное состояние демократии, каким его предполагает Руссо в „Общественном договоре“. <…> Где все согласуется, решение должно получиться само собой, без дискуссии и без существенных противоположностей интересов, потому что все хотят одного и того же. Но это состояние следует рассматривать как идеальную мыслительную конструкцию, не как историческую и политическую действительность. 

Опасность радикального проведения этого принципа состоит в том, что его сущностная предпосылка — субстанциальная однородность народа — является вымышленной. Максимальное тождество на самом деле не наличествует, в наличии есть лишь минимум правительства. Следствием этого является то, что народ из политического существования проваливается в недополитическое, ведет сугубо культурное, экономическое или растительное вот-бытие и служит чужому, политически активному народу. И наоборот: максимум репрезентации означал бы максимум правительства; покуда оно наличествует действенным образом, достаточно было бы минимума гомогенности народа, а из национально, конфессионально или классово разнородных групп людей образовалось бы политическое единство. Опасность этого состояния заключается в том, что субъект политического единства, народ, при этом игнорируется, а государство, которое никогда не является чем-либо иным, кроме как народом в состоянии политического единства, теряет свое содержание. Это было бы тогда государство без народа, res populi без populus». 

Вторая опасность, о которой говорит Шмитт, — это и есть то самое состояние после восстания Левиафана, в котором мы уже находимся сегодня. Сам он гораздо сильнее боялся другого. Он переживал, как и некоторые классики социологии, за крушение государства под натиском негосударственных акторов, партий и движений. Можно сказать, что именно это и случилось в Германии спустя несколько лет. Однако, продолжает профессор, 

«дело в настоящее время и намного проще, и намного хуже, потому что его столетней давности опасения сбылись. Максимальное правительство заменяет собой в деле гомогенизации культурные, классовые, экономические виды социальной жизни на ограниченных территориях, так сказать, создавая под себя, мобилизуя и нейтрализуя, доводя до состояния эффективного единства массы людей, post hoc объявляемые народами. Учение Гоббса показывает, что единство такого рода может обладать онтологическим приоритетом перед народом, продолжая при этом использовать риторическую формулу „мы, народ“, означающую исхождение полномочий снизу, от учреждающей власти. Иначе говоря, восставший Левиафан, в терминах Руссо, через репрезентацию узурпирует всеобщую волю и как раз поэтому учреждает коллективное, политико-литургическое, сакральное единство, работающее с имплантированной коллективной памятью и распространяющее свое действие на новые племена и народы, с которыми — по логике естественного состояния — у него всегда и непременно война». 

Но даже в этой ситуации не происходит ни полного расхождения, ни безостаточного слияния политической власти с человеческим общением. «Рамочная» структура их отношений, пускай в новом виде, сохраняется даже при восставшем Левиафане, ведь совсем «без народа», совсем на пустом месте он долго существовать не может. Поэтому завершается книга следующими словами: 

«Социальная жизнь, вопреки старым опасениям критиков тоталитарного господства, не всасывается в эту воронку мобилизованного единства целиком. Она существует одновременно как на фоне, так и в промежутках между вспышками высшей активности суверена. Но она существует с оглядкой. Социология как политическая теология, собственно, и должна изучать это состояние социальной жизни между вспышками суверенитета, сакрализацию имманентного, ритуалы, фреймы и нарративы его воспроизводства. Что она живет также и в уповании на износ взбесившегося агрегата, должно быть понятно само собой». 

Таким образом, социология, которая признает свое родство с политической философией и теологией, а также полагает, что общество немыслимо без политического порядка, неожиданно открывает новые пути к иначе понятой автономии, если не сказать священности социального. И дело тут далеко не в том, чтобы в стремлении выжить социология могла ненадолго скрыться от фундаментальных вопросов в менее опасных исследованиях форм общения, которые «не лезут в политику». Так попросту не бывает. Как хорошо понимал Гоббс, невозможно залезть подданному в голову, хотя это постоянно пытаются эмпирически опровергнуть при помощи новейших технических средств. Нет высшего судьи в мире человеческих дел, кроме разве что самого человека. Даже если совсем немногие теперь верят, что это не так, государство-Левиафан, этот «искусственный человек», «большое животное» и «смертный бог» может лишь более-менее успешно претендовать на временную роль такого судьи, опираясь все больше на насилие, нежели на признаваемый авторитет. 

Живое общение нуждается в искусственно созданном порядке, чтобы находиться в мире, но это не значит, что ему подходит любой порядок. Тем меньше годится порядок, заведомо ему враждебный. Это значит, что так или иначе жизнь выскользнет, а то и вырвется из лап восставшей машины — хотя бы с тем, чтобы построить себе новую, дай Бог более миролюбивую, чем предыдущую. Это значит, что восставшего Левиафана можно не только пережить, но обуздать, по крайней мере теоретически. И наоборот: будущее социальной теории зависит от того, как будет (заново) складываться общение, особенно на элементарных уровнях, под нависающей и неизбывной угрозой государства. 

Воспитанная Гоббсом социология не сулит здесь быстрых, безболезненных и однозначно положительных изменений. Совсем наоборот. И наблюдаемая действительность, и мысль о ней заставляют нас предполагать и бояться весьма тяжелых последствий. Тем важнее упорствовать в мысли, попутно находя в этом утешение и надежду, чтобы не только переживать, но понимать переживаемую действительность, а значит, посильно менять ее в лучшую сторону. Вот чему, в конце концов, учит нас профессор Филиппов в своей новой книге. 

И учит отнюдь не напрасно!