Волк человеку человек: книги недели

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Наталья Громова. Евгений Шварц. Судьба Сказочника в эпоху Дракона. СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2026. Содержание. Фрагмент

Биографии советских писателей часто тянутся к одному из двух полюсов, документально-хронологическому или мифологическому. Наталья Громова, автор книг об эвакуации и Ольге Берггольц, в случае с Евгением Шварцем не претендует на исчерпывающее биографическое повествование, но и не создает завлекательного мифа, ее задача — проследить «логику судьбы» писателя, показать, что сделало из сына обычного хирурга сперва «серапионова брата», сотрудника Маршака, приятеля обэриутов, а потом творца тех произведений, которые всем нам известны. 

Главный ее источник — дневники Шварца, опубликованные тома и неопубликованные архивные тетради из РГАЛИ, которые хороши сами по себе и которые накладывают явный, хотя и трудноопределимый отпечаток на биографическое повествование. Их материал позволяет автору с высокой степенью нюансировки разобраться в том, как из тягот частной и общественной жизни, дружб, страхов и т. п. складывается тот странный шварцевский взгляд, благодаря которому его сказки оказываются реалистичнее «реалистических» советских романов. Без определенной патетики тут, конечно, не обошлось, поскольку речь идет действительно о художнике в темные времена и о внутреннем свете, помогающем ему преодолевать обстоятельства, но, увы, так все оно и было — «Тень» и «Дракон» возникли не на пустом месте, они выросли из вполне конкретных исторических обстоятельств, и этот пугающий опыт в наши дни, как это ни удивительно, продолжает оставаться предельно актуальным.

«Через некоторое время было разрешено ходить по залу, и Шварц отправился посмотреть на главных лиц, которые устроили это торжество. „…Добредя почти до границы запретной зоны — сел рядом с Акимовым, достаточно близко для того, чтобы разглядеть Сталина. Он казался старше, чем представлялось. Глядел сумрачно. Бесплодное желание понять явление, разглядывая его снаружи, и на этот раз только сбило с толку. Уж очень Сталин походил на пожилого и строгого грузина — и только“. Лишь в 1950-е годы Шварц решится написать о том зловещем, что его поразило больше всего. „Сущность явления сказывалась более ясно в черных людях, проверявших колосники Малого театра, в подавальщицах, шагающих в такт под оркестр, в притаившихся нарзанщиках“».

Марк Алешковский. Путешествие по подземному Новгороду. М.: Рутения, 2026. Содержание. Фрагмент

Марк Хаимович Алешковский (1933–1974) прожил совсем недолгую жизнь, однако успел внести колоссальный вклад в отечественную медиевистику. Главным его трудом считается «Повесть временных лет: судьба литературного произведения в России» — популярное издание на основе диссертации. Но Алешковский был не кабинетным ученым, а прежде всего участником и руководителем работ по раскопкам и изучению исторического наследия Новгорода.

«Путешествие по подземному Новгороду» более полувека существовало в виде рукописи и теперь наконец-то приходит к читателю. Эта книга посвящена прежде всего тому, как много те самые артефакты — не только берестяные грамоты, но мельчайшие, «мусорные» осколки и осколочки — могут сообщить о новгородцах языческой древности и республиканской старины.  

Конечно, эту вещь Марк Хаимович писал все-таки с расчетом на публикацию, поэтому красной во всех смыслах нитью через нее проходят непременные для того времени разновидности классовой и внутриклассовой борьбы, земные поклоны в сторону новейших достижений советской науки, натягивания великих обобщений Маркса на микроглобусы археологических находок и так далее и тому подобное. 

Впрочем, подобная обязаловка не умаляет очевидных достоинств этого труда. В его смысловом центре все равно остается человек реальный с его повседневным существованием и внутренним миром, который может показаться нам странным, наивным и чуждым, но лишь на отдалении. Вот, например, как Алешковский объясняет простонародные представления о кузнеце как носителе колдовской силы:    

«Найденные однажды приемы, усовершенствованные и обретшие зрелость классической формы, не требовали никаких нововведений, обеспечивая надежность технологии, которая, как показала история, продолжала оставаться неизменной до XVII, а иногда и до XIX века. С этим явлением связано народное представление о кузнеце как о колдуне. Действительно, появление кузнечной технологии, сравнительно быстро обретшей свои классические формы, было в представлении сельского населения чудесным явлением, несколько сходным с атомом и ракетами нашего века. Вдобавок ко всему кузнец был связан с огнем, почитание которого было главным культом языческой религии. Естественно поэтому, что кузнецы, а затем и другие городские ремесленники обожествлялись в представлении сельского населения, а городское население в целом ставилось им (и ощущало себя) на голову выше сельского. Отсюда гордость своим городом, своим Новгородом, и — как обратная сторона этой гордости — презрение к сельским жителям, и, следовательно, оправдание ею самой жестокой эксплуатации».

Дмитрий Хаустов. Темные теории. Философия после постмодерна. М.: Лед, 2026. Содержание. Фрагмент

Имя Дмитрия Хаустова хорошо известно всем интересующимся темной стороной интеллектуального развития человечества. В куда меньшей степени почему-то внимание уделяется его фамилии. Меж тем она происходит от формы римского имени Фавст, которое на Руси, до поры до времени не знавшей лемурийского звука [ф], превратилось в Хавст. 

Но и с самим Фавстом не все так просто, поскольку в латинском оригинале он Faustus, то есть Фаустус, или просто Фауст. А на Руси, насколько мы помним, лемурийский звук [ф] порой превращался не только в спекулятивный [х] или спекреалистический [хв], но и в объектно ориентированный [п]. Отсюда можно сделать предположение, что форма имени Пауст дала кому-то фамилию Паустов, а кому-то даже Паустовский. 

Если же наша интуиция о лемурийской природе [ф], спекулятивном и спекреалистическом характере [х] и [хв] соответственно, а также об ООО-направленности [п] верна, то «Темные теории» Дмитрия Хаустова можно описать следующим неравенством: [ф] + [х] : [хв] + [п] ≠ [фххвп]. Либо — при желании — уравнением: [фххвп] = [ф]² (√[хв] - [х]) [п]². 

Такая вот темная арифметика, плавно переходящая в темную алгебру.    

«„Бог не играет со Вселенной в кости!“ — выпалил как-то Альберт Эйнштейн, и эти слова можно счесть резюмирующим выражением сопротивления старого рационального мира новому непостижимому мирозданию. Пройдет много лет, и коллега Эйнштейна Стивен Хокинг парирует: похоже, Бог только и делает, что играет со Вселенной в кости. 

Общее чувство было единым, и его Лабатут передает особенно убедительно: это страх. Страх перед тьмой познания — не тьмой незнания, как когда-то, но именно тьмой самого познания. Страх перед теми силами, которые высвобождает познание мира без ведома несчастного познающего субъекта. Космический страх перед тем, какой стороной могут вдруг выпасть кости — в любой момент съехавшего с петель времени.

В такой же кошмар неопределенности погрузилась в ХХ веке и математика, этот последний оплот точного картезианского знания».

Жак Деррида. Тварь и суверен. М.: Common Place, 2026. Перевод с французского Алексея Гараджа. Содержание

В книгу вошел текст выступления, которым в конце 2001 года Жак Деррида открыл свой последний семинар. Животную тварь и суверена, указывает философ, связывает симметричное положение по отношению к закону, первая — под ним, второй — над ним, оба беззаконны. Деррида вкрадчиво вовлекает слушателей в элегантный концептуальный слалом между расщепленными означающими, чтобы в конечном счете наметить политические последствия, а точнее противоречия, проистекающие из особого статуса членов вынесенной в заглавие пары. Тематически это выступление, в котором особую роль играет фигура волка, прилегает к другому позднему докладу философа, известному под названием «Животное, которым я следовательно являюсь» — там не менее особую роль играет фигура кота: под конец жизни Деррида чрезвычайно увлекся нечеловеческим в человеке и человеческим в нечеловеках.

Вместо послесловия в издание включена статья Елены Петровской, в которой кратко и доходчиво представлен весь философский проект ЖД — просветляющее чтение для тех, кому этот автор кажется безнадежно темным.

«Волк для человека —  это сам человек, пока он неизвестен, поскольку он неизвестен. Волк —  это человек, пока и поскольку, покуда и насколько он остается неизвестным, а стало быть — не дает о себе знать. Волк для человека есть человек, поскольку он выходит за рамки всякого знания и дать-знания».

Стивен Биттнер. Белые и красные. История вина в стране царей и комиссаров. М.: Новое литературное обозрение, 2025. Перевод с английского Владислава Третьякова. Содержание. Фрагмент

Чрезвычайно интересный экскурс в двухвековую историю российского виноградарства и виноделия. Тема, как замечает автор, кому-то может показаться нелепой, вроде исследования панд в Патагонии — какое, к черту, виноградарство среди вечной мерзлоты, водки и медведей?! Между тем к концу 1970-х годов Советский Союз был настоящей винодельческой сверхдержавой, занимая четвертое место по объему произведенного вина в мире, уступая лишь Италии, Франции и Испании.

Среди прочих сюжетов, затронутых в книге, особенно любопытным кажется следующий: Биттнер пишет, что вино вошло в российскую культуру благодаря имперской экспансии — это более-менее очевидно. Куда менее очевидным кажется то соображение, что по мере усвоения черноморских винных культур российское общество подвергалось «процессу цивилизации», т. е. усвоения европейских «аристократических» норм поведения. Историк демонстрирует, как в советское время умягчение нравов, неотрывно связанное с дрессировкой рецепторов, происходило по мере развития производственных процессов и потребительской культуры. В связи с этим следует упомянуть и другое открытие книги: значительную преемственность между до- и послереволюционной эпохами — по меньшей мере в том, что касается предмета исследования.

«Советские виноградари были способны делать изысканное вино в европейском понимании даже в отсутствие обратной связи, характерной для свободного рынка. Чего им не хватало, несмотря на все их усилия, так это достаточного количества потребителей, которые ценили бы хорошее вино больше, чем подслащенную и крепленую бормотуху».