Фольтики «Ежа»

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Наталья Громова. Евгений Шварц. Судьба Сказочника в эпоху Дракона. СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2026. Содержание

Своим появлением в ленинградской редакции «Нового Робинзона» Олейников был обязан Шварцу. Их отношения напоминали своеобразный двойной конферанс, где один начинал, а другой подхватывал. Так было еще в бахмутском «Забое», тот же творческий дуэт продолжил свое существование и в редакции Маршака. Шварца безусловно вдохновляло присутствие нового друга, который так великолепно чувствовал смешное.

В 1950-е годы Шварц размышлял над тем, как у них с Олейниковым проявлялся особенный юмор, который заражал всех окружающих. 

«В нашем веселье... приветствовалось безумие. Остроумие в его французском представлении презиралось. Считалось доказанным, что русский юмор — не юмор положения, не юмор каламбура. Он в отчаянном нарушении законов логики и рассудка. („А невесте скажите, что она подлец“.)»

Исследователи верно отмечали, что «в Бахмуте были отобраны и отрепетированы ключевые для знаменитых ленинградских устных и письменных импровизаций Шварца с Олейниковым приемы». Игры шли на нескольких полях: «абсурд в духе шуток Гоголя», «шутливое соперничество на почве якобы любовной ревности» и «культивирование образа малограмотного графомана». 

«Пантелеев вспоминал, — писал Шварц, — как пришел он в 26-м году впервые в жизни в детский отдел Госиздата и спросил в научном отделе у наших соседей, как ему найти Олейникова или Шварца. В это время соседняя дверь распахнулась и оттуда на четвереньках с криком: „Я верблюд!“ выскочил молодой кудрявый человек и, не заметив зрителей, скрылся обратно. „Это и есть Олейников“, — сказал редактор научного отдела, не выражая никаких чувств — ни удивления, ни осуждения, приученный, видимо, к поведению соседей». 

В 1928 году в редакции Маршака появился новый журнал «Еж», который был предназначен для детей 11–13 лет. Его ответственным редактором стал Николай Олейников, привлекший к работе своих друзей-обэриутов: Даниила Хармса, Николая Заболоцкого и Александра Введенского. 

Вслед за ним в 1930 году появился ежемесячный журнал для детей младшего возраста (5–8 лет) «Чиж» («Чрезвычайно интересный журнал»). Работой над ним первоначально руководили Евгений Шварц и Николай Олейников. 

Особенно хорош был «Чиж» — каждый номер его блистал превосходными картинками, уморительными рассказиками, отточенными, неожиданными, блистательными стихами. В эти годы Шварц пристрастился к раешнику. В каждый номер «Чижа» и «Ежа» давал он новый раешник — веселый, свободный, естественный, без того отпечатка фальшивой простонародности, который обычно лежит на раешниках. Олейников участвовал в этих журналах не как поэт и даже не как прозаик, а скорее как персонаж, как герой. Героя этого звали Макар Свирепый. Художник, если память мне не изменяет, Борис Антоновский изображал его на множестве маленьких квадратных картинок неотличимо похожим на Олейникова — кудри, чуб, несколько сложно построенный нос, хитрые глаза, казацкая лихость в лице. Подписи под этими картинками писал Олейников; они всегда были блестяще забавны и складывались в маленькие повести, очень популярные среди ленинградских детей того времени. 

Макар Свирепый был путешественником и изобретателем, от имени которого детям рассказывали о географии, физике, биологии и событиях истории. 

В редакции был изобретен особый метод подачи материала: нельзя было говорить ни о чем в лоб, а надо было всегда искать и находить то, что сами дети называли «подходом» и что особенно ценили. Для такого метода Тамара Григорьевна Габбе придумала рабочий термин — смешное и милое слово «фольтик». Никто, в том числе и она сама, не мог дать ему научного объяснения — да оно и не требовалось. Слово было сугубо редакционным, употреблялось в узком кругу, где все прекрасно понимали его смысл. Шварц был доверху набит этими «фольтиками», возникавшими как результат редакционной игры. 

Атмосфера, в которой существовала редакция, — непрерывная импровизация, веселый карнавал, где все сочинялось прямо с колес, — безусловно, была заслугой Маршака. Но главным мотором журналов «Чиж» и «Еж» стала игра Шварца и Олейникова, в которую радостно включились обэриуты. 

                Все смолкают, когда в комнату входят, учтиво раскланиваясь, двое, всегда появляющиеся вместе: ответственный редактор журнала «Чиж» Николай Макарович Олейников и один из редакторов журнала «Еж» — Евгений Львович Шварц... Говорят эти двое всегда тихими голосами, лица у них невозмутимые, но все знают: раз явились Шварц и Олейников — сейчас начнется смех. Недаром и наружностью Олейников напоминает известный портрет Козьмы Пруткова. 

                — Евгений Львович создал произведение огромной впечатляющей силы, — с важностью произносит Олейников. — Оно едино в трех жанрах: это сатира, ода, а быть может, отчасти и басня. 

                — Один зоил 
                Коров доил 
                И рассуждал над молоком угрюмо, — 

                начинает Шварц, и комната сразу отзывается смехом; милостиво улыбается Заболоцкий, а Юра Владимиров — тот так и покатывается со смеху. Но тонкие губы и желтые глаза баснописца остаются серьезными.

                — Один зоил
                Коров доил 
                И рассуждал над молоком угрюмо: 
                Я детскую литературу не люблю, 
                Я детскую литературу погублю, 
                Без крика и без шума. 
                Но вдруг корова дерзкого — в висок, 
                И пал бедняга, как свинца кусок. 
                Зоил восстановил против себя натуру, 
                Ругая детскую литературу... 

                 Олейников и Шварц, сохраняя полную серьезность, раскланиваются перед слушателями. В эту минуту входит Маршак. Ему заново читают басню (она же сатира и ода), и он смеется так неудержимо, что вынужден снять очки и протереть залитые слезами стекла.

                — Давайте работать! — говорит он, очнувшись от смеха, и говорит с такой нетерпеливой энергией, что кажется, не только люди мгновенно поворачиваются к нему, но и бумаги сейчас сами полетят ему в руки.

Исай Рахтанов объяснял появление в одном месте таких особенных людей эффектом внезапности, когда у всех на глазах происходил разрыв поведенческих стереотипов:

Все самое интересное собиралось в редакционной комнате, где всегда было как-то необыкновенно занятно, где каждый мог проявить себя с самой неожиданной стороны. Неожиданность тогда ценилась превыше всего. Если человек приходил с чем-то своим, непохожим на то, что уже было у соседа, не позаимствованным у кого-то, его сразу же, безо всяких анкет, принимали в веселое братство. 

Когда в 1930 году начал выходить журнал «Чиж» для маленьких, в первом номере Маршак и Хармс написали очень популярную песню о веселых чижах. Они посвятили ее ленинградскому детдому.

Жили в квартире 
Сорок четыре 
Сорок четыре веселых чижа: 
Чиж — судомойка, 
Чиж — поломойка, 
Чиж — огородник, 
Чиж — водовоз, 
Чиж за кухарку, 
Чиж за хозяйку, 
Чиж на посылках,
Чиж — трубочист.

В детдоме это разучили и уже пели, когда в редакцию зашел Хармс, — вспоминал Рахманов. — Встретил его Олейников, чем-то очень озабоченный, так, по крайней мере, показалось Хармсу. 

— Ничего не слыхали, Даниил Иванович? — спросил редактор. 

Нет, конечно, Хармс, как всегда, ни о чем не знал, тем более что весь последующий спектакль был начисто подготовлен самим Олейниковым, любившим такие мизансцены. В особенности легко было ставить их для Хармса, жившего отшельником на Надеждинской улице, в большой комнате с постоянно плотно зашторенными и не пропускавшими дневного света окнами. 

— Беда! — совершенно серьезно и в то же время с усмешкой продолжал Николай Макарович. — Ваши чижи-то... заболели. И знаете чем? Вот послушайте. 

И он прочитал свою пародию:

Жили в квартире 
Сорок четыре 
Сорок четыре 
Тщедушных чижа: 
Чиж-алкоголик, 
Чиж-параноик, 
Чиж-шизофреник, 
Чиж-симулянт. 
Чиж-паралитик, 
Чиж-сифилитик, 
Чиж-маразматик, 
Чиж-идиот.

В подобных злых пародиях проявлялось другое лицо Николая Олейникова. Он был способен на жестокие розыгрыши по отношению к своим друзьям. Мог унизить любого язвительными шутками. 

«Шутил он спокойно, деловито, словно открывая что-то новое, важное. И в его голубоватых глазах — ни смешинки, ни задоринки — холодная непроницаемость».

«Это был человек демонический, — написал Шварц о своем погибшем друге уже в 50-е годы. — Он был умен, силен, а главное — страстен. Со страстью он любил дело, друзей, женщин и — по роковой сущности страсти — так же сильно трезвел и ненавидел, как только что любил. И обвинял в своей трезвости дело, друга, женщину. Мало сказать — обвинял: безжалостно и непристойно глумился над ними. И в состоянии трезвости находился он много дольше, чем в состоянии любви или восторга. И был поэтому могучим разрушителем. И в страсти и трезвости своей был он заразителен. И ничего не прощал... Был он в тот период своей жизни особенно зол: огромное его дарование не находило применения. Нет, не то: не находило выражения. То, что делал Маршак, казалось Олейникову подделкой, эрзацем. А Борис (Житков) со своим анархическим, российским недоверием к действию видел в самых естественных поступках своего недавнего друга (Маршака) измену, хитрость, непоследовательность. И Олейников всячески поддерживал эти сомнения и подозрения. Но только за глаза. Прямой ссоры с Маршаком так и не произошло ни у того ни у другого. Совершалось обычное унылое явление. Люди талантливые, сильные, может быть даже могучие, поворачивались в ежедневных встречах самой своей слабой, самой темной стороной друг к другу. Вот и совершалось постепенно нечто до того печальное, а вместе и темное, ни разу прямо друг другу в глаза не высказанное. Ссора эта развела Маршака и Житкова навеки, похуже, чем смерть... И всех нас эта унылая междоусобица так или иначе разделила». 

Олейников как-то написал: 

Маршаку позвонивши, 
Я однажды устал, 
И не евши, не пивши 
Семь я суток стоял. 
Очень было не мило 
Слушать речи вождя. 
С меня капало мыло 
Наподобье дождя... 

А Маршак на его злые шутки отвечал: 

Берегись 
Николая Олейникова, 
Чей девиз: 
«Никогда 
Не жалей никого». 

Шварцу же было достаточно того, что его стихи, его шутки нравились читателям, редакции, Маршаку, друзьям. Но Олейникову этого было мало. Он считал, что Маршак дидактичен, что он захватывает все командные высоты и ведет редакцию не в том направлении. 

На самом деле тут смешались, с одной стороны, амбиции двух талантливых и ярких писателей — Житкова и Олейникова, с другой — ощущение сотрудников, что Маршак исподволь меняет политику редакции. Это происходило на фоне того, что Олейников в это время переходил в ней на руководящие роли. Он был слишком честолюбив и ярок, с остро выраженным чувством литературного первенства, чтобы работать, как ему казалось, под диктатом Маршака. Но противоречие заключалось именно в том, что его дар раскрылся именно под влиянием Маршака. 

«Говоря о демонизме Олейникова — писал в дневнике Шварц, — я для точности напомнил о его веселости. Не следовало ли напоминать почаще и о его уме?.. Бывал он и печален. 

Он был безжалостно честен и по отношению к себе. Но сила чувства сбивала его сильный ум с пути. Он страстно веровал в то, что чувствовал. Однажды он осуждал Хармса за то, что тот гордится своим отцом. Отец Олейникова был страшен, и вот сын не в силах был представить себе, что кто-нибудь может относиться к отцу иначе, чем с ненавистью и отвращением». 

Возможно, это презрение к отцу, к старшим могло каким-то образом перенестись на его отношение к Маршаку. Тут было слишком много непокорности и страсти, которая жила в Олейникове с его мрачных прошлых времен. 

Шварц же, которого каждый тянул в свою сторону, решил просто незаметно исчезнуть. 

«Я отошел и от Маршака, и от Житкова. И я был облит серной кислотой. Но с Житковым дружеские отношения все же сохранились. Не такие, как были. Олейников обоих нас изуродовал в представлении друг друга. Только я знал, что изуродован, а Житков никак этого не предполагал...» 

Но все было еще сложнее. Менялось время. Маршак тонко чувствовал перемены. На горизонте снова появился Горький, который собирался вернуться в СССР. Когда-то он помогал Маршаку в его начинаниях, теперь у них возникли далеко идущие планы по созданию детского издательства.