Опровержение волхва топором

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Марк Алешковский. Путешествие по подземному Новгороду. М.: Рутения, 2026. Содержание

Люди всегда были одарены счастьем любви, но научиться отделять духовную ее сущность от плотской формы они научились не сразу: на это понадобились тысячелетия. Поэтому новгородец, отправляя письмо любимой, пишет не о том, что он ее любит, а о том, что он ее хочет — аргумент, не позволивший бы современному молодому человеку объясниться в любви.

Простые, человеческие слова, произнесенные в веке, глубоко раскрывают отличие древнего новгородца от человека нашего времени. И в том-то и состоит значение берестяных грамот и раскопок вообще, что они позволяют пристально разглядеть древнего новгородца в его будничном быту, в семье и на вечевых сходках, в труде и в быту, в момент рождения, свадьбы и похорон.

Прежние историки интересовались человечеством, подчас забывая об отдельной человеческой личности. Сейчас историки стремятся, прежде всего, к раскрытию отдельной личности, разумеется, не забывая при этом об истории всего человечества.

Познакомимся же с личностью новгородца, как она рисуется теперь в свете последних успехов науки о Новгороде. Личность эта противоречива. Разум и чувства борются друг с другом, что бывает и сейчас, но и сами они постоянно раскалываются на противоречивые составные элементы. С рождения и до смерти идеология новгородца подвержена воздействию исключающих друг друга мировоззрений язычества и христианства. Он регулярно выполняет все христианские обряды, но столь же регулярно почитает древние обычаи своих языческих предков. При рождении ему дают языческое имя его предка, чаще всего деда, умирая, он подстригается, обретя христианское имя. Христианство — религия смерти, гипнотизирующая человека неведомыми ему при жизни адскими мучениями или райским блаженством после его смерти. Язычество — религия жизни, обучающая человека чудесным способом выходить победителем из затруднительных обстоятельств.

Поэтому, приступая к строительству дома, он совершает строительную жертву — кладет под нижний венец голову лошади, что принесет его дому счастливую жизнь. А умирая, не только наделит наследников своим богатством, но и отдаст его немалую часть «боговым людям» в патронимическую церковь или монастырь. Да и сама природа патронимии отличается двойственностью: у новгородца два патрона: один, реальный, является его предком, другой — христианским святым, с именем то ли идентичным имени предка, в том случае, если последнее христианское, то ли сознательно выбранным для поклонения, то ли потому, что ему поклонялся предок, то ли потому, что новгородцу близок по разным мотивам тот или иной святой: купец почитает своих покровителей — Николу или Параскеву, воин — победоносного Георгия, холоп — Спасителя, на которого он возлагает все свои надежды, бояре чтут Софию, защитницу их общины, княжеские сотенные люди — князей Бориса и Глеба, покровителей Рюриковичей.

Население улицы молится в своих церквах, а после молитвы устраивает языческую братчину — пир с обильной едой и питьем. Жители одной улицы или всего города считают себя братьями: летопись часто называет так и тех и других. Но природа этого братства тоже двояка: с одной стороны, это воспоминание о прошлом или реальность настоящего, когда все люди одной общины связаны дальним или близким кровным родством, с другой стороны, все они — «братья во Христе». В этой детали особенно очевидна гибкость христианской религии, не подминающей под себя язычество, а разными методами заставляющая его переодеться в христианство. Хорошо известно, что новгородцы устраивают братчины по языческим праздникам — и они приурочивают к ним христианские празднества. Так что теперь и само празднество обретает двойственность: чаши с медом поднимаются во славу Христа, а все пьющие воспринимают питье как языческий обряд. Всю жизнь новгородец борется с двумя фантомами: близким, понятным чудом язычества, воплощенным в земле, воде, небе, растениях, и далеким, трудно воспринимаемым чудом Христа, которое, хоть и случилось давно, но, как учат попы, случается ежеминутно. Вино для новгородца — и кровь Христа, участвующая в церковной церемонии, и удивительная влага, воскрешающая богов его предков. Князь для новгородца — и наместник Бога на земле, и поэтому без него немыслима жизнь на земле, но он и обычный человек со всеми его недостатками — следовательно, его можно и прогнать.

Идеологическая одежда только покрывает мускулы новгородца, когда они спокойны, но стоит им только напрячься, и они рвутся на их вздувшихся буграх, освобождая свободное тело, которое рушит, ломает, уничтожает все, что кажется ему мешающим его жизни. Новгородец чтит богатство бояр, накопленное веками, но с такой же легкостью отказывается от его почитания, чуть появляется малейшая возможность для этого: измена боярина или слух о ней, или его несогласие с ним. И тогда толпа идет на боярский двор и грабит его, выгоняя семью боярина на улицу и лишая ее всего достояния. Грабеж? Нет, законное действие, записанное даже в «Правде». Ведь там говорится о том, что семью и дом преступника нужно отдавать «на поток и разграбление». Многочисленные грабежи боярских усадеб — реализация этого закона, естественная реакция вечевой организации на преступления отдельных ее членов. Поэтому летописец нигде не возмущается, описывая «поток и разграбление» боярских усадеб вечевой толпой. Но совсем другое дело, если грабежи ведутся отдельными людьми, что часто бывает во время пожаров, голода или эпидемий. Тогда они называются летописью «крамольниками», и летописец с возмущением описывает их действия.

Смерть — несчастье, но, если она произошла в бою, то ее почитают как наказание за грехи. Летописец ни разу не возмущается врагами, убившими его близких: наоборот, он принимает смерть своих близких как проявление карающей за грехи воли Господней. Так же новгородцы относятся к голоду, засухе, наводнению, пожару, мятежу: во всем этом, по их представлениям, виноваты сами горожане, своими неправедными действиями вызвавшими кару Господню. Новгородец хитер: он знает, что может откупиться от своих грехов, стоит только ему внести подаяние в церковь и замолить тем самым грехи. Сама церковь подталкивает его к мысли о том, что избежать грехов невозможно: человек грешен. Эта мысль и оправдывает все грехи как неизбежное следствие козней дьявола. Она приводит новгородца к греху, и этот грех тем более легок, что от него можно откупиться.

Но двойственна не только идеология: двойственна и природа самих жизненных отношений. Все новгородцы разделены пропастью на богатых и бедных, но богатые приучают бедных к мысли о том, что они — отцы, а бедные — их дети. Бояре так и называются — «старшими», «лучшими», а бедняки зовутся «молодшими». Естественное разделение на возрастные классы в первобытном обществе теперь воспринимается как разделение на богатых и бедных. И когда голодающий холоп обращается за помощью к боярину, то он просит его как отца, который, соответственно, требует сыновнего повиновения. Жизнь новгородца кружится в понятиях, неизвестных самой жизни, эти понятия призваны не только скрыть, но и извратить жизненные реалии. Казалось бы, ясные для нас классовые отношения вовсе не воспринимаются новгородцами в адекватной форме: наоборот, они почитают бояр как своих отцов, по праву владеющих богатствами всего Новгорода. И нередкий бунт «черни» против бояр — это, прежде всего, бунт внутри семьи, ссора, а не сознательная борьба. Поэтому он столь кратковременен, быстро прекращается, как только виновники наказаны. Классовая по существу вражда все время обретает формы семейной вражды, все время поддерживающейся из поколение в поколение. До начала XIV века неизвестны случаи классовой борьбы внутри патронимий, их богатые и бедные члены выступают совместно, единым фронтом, и ненависть бедного люда все время находит выход или, что одно и то же, заботливо направляется самими боярами на борьбу против отдельных бояр — не как членов господствующего класса, а как изменников Новгорода. Летопись полна упоминаний о вечевых казнях, когда с моста через Волхов сбрасываются преступники, часто ими являются бояре, тогда их убивают прямо на вече. Их казнят вовсе не потому, что они — бояре, а потому, что они — изменники «всему Новгороду». Эта гипнотическая формула, впервые родившаяся уже в XIII веке, верой и правой служила в первую очередь интересам боярских руководителей республики. Борьба между ними велась руками самих новгородцев, и не помышлявших о том, что виновниками бедствий республики являются не отдельные бояре, а весь их класс. Классовая борьба велась всегда; всегда она велась, но только в Новое время она обрела сознательные формы, в нашем же средневековом Новгороде она все время тщательно и умело направлялась боярами против отдельных своих собратьев, и их вечевая казнь вполне удовлетворяла возмутившихся новгородцев. И только в начале XIV века известно о том, что некий холоп поднял руку на своего боярина, но как на кого? Как на классового своего врага или как на изменника «всего Новгорода»? Летопись четко говорит о второй причине. В 1418 году «некий человек» Степанко обвинил боярина в «злодействе», но дело кончилось не восстанием всех черных людей против всех бояр, а разграблением боярских усадеб на определенных улицах (указанные в летописи улицы были заселены боярами).

«Виды» классовой борьбы различны в разные периоды существования Новгорода. То это этническая рознь в самый ранний период своего существования, когда отдельные «грады»-концы враждуют друг с другом из-за того, чьего представителя надо поставить во главе всех поселков. Дело кончилось парадоксом: призывают князя из еще одного, четвертого этноса. То это религиозная рознь, когда лучшие из всех «концов» поддерживают спорящих своих волхвов против всех христиан, их епископа, а следовательно, и князя. Летопись описывает эти события 1071 года как восстание против христианства. Но ведь хорошо известно то, что христианами тогда были бояре, а язычество не сдавало своих позиций в низах общества. Перед нами, таким образом, одно из самых грандиозных классовых восстаний Новгорода.

Но даже летописец не рассматривает его как классовое, он говорит лишь о языческих волхвах. И борются с этим восстанием хоть и классовыми методами, но обличенными в религиозную форму. Действительно, волхвы кичились своим всезнанием. Князь Глеб спросил волхва, знает ли он то, «что будет утром, а что до вечера». Волхв ответил, не растерявшись, что «провидит все». Тогда Глеб спросил: «Знаешь ли, что будет сейчас?» Тот опять не растерялся: «Величие чудес сотворю». Здесь Глеб, вынув топор из-под одежды, убил волхва, и... «людье разидошася». Как видим, дело кончилось простым убийством, но людям оно было как опровержение в идеологическом споре, где победителем оказался князь, доказавший, что волхв говорит неправду: ведь он не знал, что будет убит «днесь». Вот это и подействовало на «людей», после чего дружина легко их разогнала. А ведь восстание грозило бедой всем боярам. Летописец говорит, что весь город разделился «надвое: князь бо Глеб и его дружина идоша и сташа у епископа, а людье все идоша за волхва». Людьми, как мы знаем, называли простонародье. Но это все-таки лишь версия летописца, и мы не обязаны ей верить, поскольку из других источников известно то, что как раз в этом 1071 году Мономах ходил с юга Глебу «в помочь». Видимо, не один волхв был убит при подавлении восстания. Но это подавление все равно не привело к победе Глеба: известно, что позже он бежал из Новгорода и погиб где-то в Заволочье в 1078 году. Не использовали ли бояре это восстание в целях своей борьбы с князем? Ведь известно, что как раз в эти годы князья очень часто меняются на новгородском столе. Город бурлит, «люди» чем-то недовольны, бояре пытаются направить это недовольство в нужное для них русло. И борьба «людей» объективно приводит к еще одному завоеванию, выгодному, прежде всего, боярам: город начинает выбирать посадника, который контролирует деятельность князя. И весь XII век бояре направляют недовольство «людей» в русло борьбы против князя, в XIII веке русло меняет свое направление, и теперь недовольство «людей» направляется против посадника (1207 г.). С начала XIV века это недовольство уже явно направлено против бояр, теперь уже не бояре, а купцы и житьи люди направляют недовольство «людей» в нужную сторону. И все время люди ищут какой-то идеал в действительности, постоянно отказываясь со временем от него. В XI веке это — волхвы, в конце XI века это — посадник, в начале XII века этот идеал видят в купцах, в начале XIV века — в князе, который, казалось бы, давно себя скомпрометировал, в XIV веке — в житьих людях и наконец в великом князе Московском. Но вся дорога классовой борьбы усеяна ошибками и заблуждениями, поражениями, приводящими лишь к смене идеала, но не к победе. Вернее будет сказать, что победа «людей» постоянно оборачивалась их поражениями. Иначе и не могло быть в обстановке Средневековья, когда не было места для научного руководства борьбой масс: научный коммунизм родился спустя долгое время уже в совсем другой эпохе... Но как бы ни бесперспективна была борьба «людей», их восстания служат сейчас уроком для современности и помогают ее движению к коммунизму.

Новгородец у себя дома... До сих пор науке были известны законы, кодексы, которым он подчинялся. Берестяные грамоты, как доказал крупнейший историк Л. В. Черепнин, показывают эти законы в действии, раскрывая многое из жизненных деталей, о которых историки не могли раньше и догадываться. Причем эти детали касаются всех сторон быта новгородцев: и их преступлений, и семейной жизни, и общественной системы, и их культуры. Прочитаем несколько берестяных грамот и убедимся в этом. И тогда облик новгородца станет нам еще ближе и понятней. Порой берестяные грамоты представляют собой целые письма, порой — только их обрывки, но и те и другие позволяют проникнуть в самую гущу жизни средневекового города, наполняя голосами исчезнувших людей площадки раскопов, оживляя находимые в них вещи, помогая их понять.

Грамота: «От Прокши к Нестеру. Шесть гривен плати, а виры не плати». Далее следуют отрывочные слова: «дом», «плетень», «роць...» («ротник» — человек, принесший клятву, «роту»). Почему Нестор не должен платить штраф (виру), а какие-то деньги все же внести за свое преступление? Видимо, эти деньги — часть штрафа, вносимого всей общиной, к которой принадлежит преступник: таково было правило Русской Правды, обязывавшей платить не одного человека, а всю общину. Но ведь речь идет о городе — следовательно, перед нами община, скорее всего, купцов. Но обычно они не платили «дикую виру». Только в начале XIII века посадник стал ее с них взимать, что и вызвало их восстание в 1207 году. Грамота датируется XII веком, временем, очень близким к восстанию 1207 года. Не относится ли грамота к его времени? Другое письмо к тому же Нестеру тоже говорит о том, чтобы он не ходил «к Шедре»: видимо, Шедра не входил в его общину, и помощи от него не следовало ждать.

Братята пишет к своему сыну Нежилу (XIII в.): «Поиди, сыну, домовь, свободен еси. А если не поидешь, пошлю на тя ябетника (чиновника). Я заплатил 20 гривен, а ты свободен». Судя по тому, что грамота найдена в городе, это письмо из деревни к сбежавшему в город сыну, виновному в каком-то преступлении. Интересен здесь сам факт бегства из села в Новгород: он показывает, за счет кого пополнялось его население. В другом письме (XIII в.) за сына платит уже мать (30 гривен, тоже полувиры имелось установление Русской Правды — плата в 10 гривен самому пострадавшему). Семья обратилась к Давиду с просьбой о защите от людей, избивших жену. Давид же, очевидно, боярин, советует семье обратиться к чиновнику: «Иди к Луке». А быть может, наоборот: Давид — чиновник, отказывающийся от защиты какой-то семьи, и советует этой семье обратиться к боярину Луке? Читатель видит, что, обратившись уже к первым грамотам, мы сталкиваемся с возможностью их разного толкования. Это, конечно, плохо, но неизбежно. И показательно то, что грамота, сначала не получившая ясного истолкования, затем обрела уже более конкретное содержание. Но и в нем есть свои загадки. Быть может, впоследствии и они будут разгаданы?

Дешифровка грамот — процесс сложный. Сложен этот процесс потому, что буквы в текстах грамот не разбиты на слова, и потому, что не все эти буквы уцелели, и потому, что иногда в текстах грамот речь идет о вещах, неизвестных по другим источникам. Но есть грамоты и более ясные...

В грамоте (XII в.) упоминается княжеский даньщик — следовательно, в XII веке дань собиралась еще князем, тогда как в XIII веке это делали сами «новгородские мужи»: об этом говорят договоры Новгорода с князем. В грамотах встречено упоминание «роты» — языческой клятвы, продолжавшей жить и в христианское время. Продолжали существовать и ордалии — восходящие к языческой эпохе судебные испытания огнем и водой (XI–XII вв.).

Интересно то, что во многих грамотах речь идет о селе: Новгород был тесно с ним связан, в нем жили хозяева сел — бояре, поэтому грамоты часто и посвящены сельским событиям. Так, в грамоте (XI в.) речь идет о смердах, которые грозятся избить «клеветника» — «господаря». Следовательно, уже в XII веке были смерды, зависимые не только от государства, но и от частных лиц.

В грамотах иногда упоминается «дружина» не в смысле княжеской дружины, а в смысле какого-то сообщества горожан: то ли соседей по улице, то ли товарищей по торговле. И это очень важно, так как показывает вытеснение родственных связей общественными уже в XI веке.