Много бутылок, мало наград

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Стивен В. Биттнер. Белые и красные: история вина в стране царей и комиссаров. М.: Новое литературное обозрение, 2025. Перевод с английского В. Третьякова. Содержание

При Хрущеве и Брежневе советские вина стали появляться на международных дегустационных конкурсах. Отсутствуя на европейских дегустациях с конца царистского периода, когда вина из Крыма и Грузии получили за рубежом одобрение достаточное, чтобы вызвать спрос у торговцев в Париже и Лондоне, лишь немногие советские вина добились успеха у критиков — по крайней мере, в социалистическом мире. На I всемирном конкурсе вин в Будапеште в 1972 году, где почти 1400 вин из тридцати четырех стран были подвергнуты слепой дегустации и все, кроме двадцати семи, получили ту или иную награду, представившие 102 бутылки советские производители получили одно «большое золото» за херес «Магарач» из сорта «Педро Хименес», 8 золотых и 24 серебряные медали. Это были скромные результаты. Для сравнения: Венгрия, представившая 66 бутылок, завоевала 16 больших золотых, 20 золотых и 18 серебряных медалей. Невыдающимися оказались заявки Испании, Франции и Италии — единственных стран в мире, которые производили объем вина больший, чем Советский Союз, — однако там никто и не перепутает соревнование в Будапеште с критическими дегустациями в Лондоне, Брюсселе или Париже. Советские результаты на II и III международных конкурсах вин в Братиславе в 1967 и 1971 годах, которые проводились под руководством другой организации, были похожими: Советский Союз представил много бутылок и получил мало высоких наград.

Для правительства, озабоченного контактами с внешним миром, дегустации вин были идеальной формой трансграничного взаимодействия: тщательно подобранные бутылки можно было отправить в Будапешт или Любляну без какого-либо сопровождения. По сравнению со спортом и балетом — еще двумя сферами, где Советский Союз стремился отличиться на международной арене во время холодной войны, — потенциал для неловкого скандала был здесь минимальным. Кроме того, международные жюри обладали ценным опытом. После того как советские белые вина плохо выступили на II международном конкурсе вин и коньяков в Ялте в 1970 году, то есть «стали ниже лучших зарубежных образцов», Герман Валуйко, один из ведущих ученых института «Магарач», призвал советских виноградарей «тщательно обсудить» результаты конкурса и «наметить пути устранения недостатков», отмеченных жюри. Иногда международные дегустации предоставляли возможности для продвижения. Какими бы скромными ни были успехи, советские виноградари стремились поведать о них потребителям. К 1970-м годам этикетку полусладкого «Советского шампанского», которое производилось из украинского винограда на неизящно названном Московском заводе шампанских вин (который до 1917 года был ликеро-водочным заводом «Смирнофф»), украшали золотые медали с конкурсов в Будапеште (1960, 1964), Любляне (1964), Тбилиси (1969), Софии (1969) и Ялте (1970), а также серебряные медали из Москвы (1958) и Бухареста (1970). Лишь немногим меньше медалей было на этикетке полусухого шампанского. Международные медали также можно было найти на армянских коньяках, дагестанских десертных винах, крымских хересах и портвейнах и молдавских белых фетясках, притом зачастую много лет спустя после этих побед. Немногочисленным иностранцам, знакомым с советским вином, эта практика казалась в лучшем случае странной, а в худшем — вводящей в заблуждение.

После герметичных позднесталинских заморозков, когда почти все контакты с международным винным сообществом сошли на нет и даже ритуал дегустации мог трактоваться как нецелевое расходование государственной собственности, возвращение советских вин на дегустационные конкурсы отражало более широкие тенденции, связанные с хрущевскими и брежневскими годами. В эти десятилетия Советский Союз во многом преодолел свою замкнутость, открыв двери для иностранных гостей и даже собственных граждан, которые — по необходимости или привилегии — имели теперь возможность путешествовать и работать за границей. Главным международным путешественником Советского Союза стал Никита Хрущев, использовавший пропагандистские аспекты холодной войны так, как это не удавалось его предшественнику. Уже через несколько лет после смерти Сталина Москва и Ленинград стали постоянными пунктами европейского культурного маршрута. В 1955–1956 годах в этих городах побывала оперная труппа Everyman Opera с «Порги и Бесс» Гершвина. В 1959-м в Москву приезжал Нью-Йоркский филармонический оркестр Леонарда Бернстайна. В 1956-м в Москве открылась ретроспектива Пикассо, включавшая в себя работы из советских музеев и личного собрания художника. Ее организовали по инициативе писателя Ильи Эренбурга, который был знаком с Пикассо еще с дореволюционных времен его работы в Париже. В 1959-м в Москве был возрожден в формате биеннале международный кинофестиваль, который позднее привлечет таких звезд, как Ив Монтан, и присудит Гран-при фильму Федерико Феллини «Восемь с половиной». В том же году в Москве даже прошли показ мод и фотосессия Christian Dior. В 1960–1970-х годах, в контексте разрядки, взаимодействие с внешним миром расширялось в рамках множества межгосударственных организаций и соглашений, которые регулировали все — от спорта и авторского права до прав человека и международных авиаперевозок. В Восточной Европе, развивающихся странах и в меньшей степени на капиталистическом Западе сформировались значительные сообщества советских эмигрантов: это были семьи офицеров Красной армии и дипломатов, журналисты, студенты, специалисты Совета экономической взаимопомощи (СЭВ). Советская власть все больше и больше втягивалась в структуры мира, которых прежде активно избегала.

Хотя и отражая эти более широкие тенденции, возвращение советской винной промышленности на международные дегустационные конкурсы было вместе с тем и неожиданным событием, поскольку конкурсы эти оборачивались для советских производителей очевидными трудностями — и не только из-за их скромных успехов. Со времен международных выставок в Париже в 1889 и 1900 годах, где изысканное вино было представлено как исключительно французское достижение, винные конкурсы и выставки подчеркивали сохранение «сингулярностей» в эпоху стандартизированного товарного производства. Конкурсное сравнение вин служило примером «великих модернистских и позитивистских идеалов универсального порядка и классификации», но также оно подчеркивало, по крайней мере в случае с Францией, неповторимые сочетания сортов, почв и методов, сохранявшихся на протяжении многих поколений. Как отмечает В. Т. Трэн, конкурсные дегустации вин стали обычным явлением именно в тот момент, когда виноделие превратилось в научную деятельность. Они сопоставляли «региональную исключительность» Франции, где вино считалось памятником особого культурного наследия, с «химическим редукционизмом» Америки, где вино было предметом научного рецепта.

Несмотря на многотысячелетнюю историю виноградарства в Бессарабии, Крыму и Грузии, в Советском Союзе не было ощущения, что его вина являются памятниками особого культурного наследия или представляют собой «сингулярность» в мире безыскусных имитаций. Это происходило потому, что советская винодельческая промышленность, как и ее царистская предшественница, была глубоко подражательной — как в принятых ею стандартах качества, которые были сугубо французскими даже в ущерб удовлетворению отечественных потребителей, так и в приписывавшихся вину культурных значениях, — что служило свидетельством цивилизационной родословной Советского Союза. Дело было еще и в том, что идея терруара как чего-то существенного и непередаваемого, отличающего лучшее вино, была мало распространена в Российской империи и Советском Союзе. Действительно, виноградари советского периода часто производили вино таким образом, что это не позволяло развить тонкое чувство терруара, — на централизованных государственных заводах, перерабатывавших виноград с самых разных, отдаленных друг от друга виноградников.

Были и другие культурные недостатки, препятствовавшие советскому участию в международных дегустационных конкурсах. В Западной Европе и Северной Америке производство и потребление изысканных вин было помещено в обертку элитарной культуры богатства и ценительства. Как пишет Джаррет Руди применительно к сигарам, знатоки понимают, что потребление организовано иерархически и при этом таким образом, что это не всегда соответствует цене. Их знания о стратификации вкуса отделяют их «от бедных и нуворишей и… отличают „цивилизованных“ от „нецивилизованных“». Советский Союз всегда находил способы оправдать существование роскоши и неравенства в его границах, в том числе с помощью концепции культурности, которая помогала придать социалистический отпечаток желаниям и практикам, ранее считавшимся буржуазными. Однако он не пытался сравниться с иностранными конкурентами в сфере, столь тесно связанной с элитарной претенциозностью. Он никогда не стремился конкурировать на игровом поле, которое было столь резко перекошено не в его пользу. И это было весьма благоразумно с его стороны. Не считая икры и мехов, Советский Союз производил мало такого, чего желали бы богатые иностранные потребители в качестве маркеров изысканности и вкуса, в то время как итальянская мода, швейцарские часы и французские вина были общей валютой среди состоятельных людей во всем мире. Более того, Советский Союз не всегда понимал мир элитарных ценителей, одобрения которых добивался, и даже не до конца осознавал, что вообще означает быть ценителем. В начале 1970-х годов один молдавский винзавод распространял рекламную литературу, где приводилось мнение Росуэлла Гарста, согласно которому советские вина были лучшими в мире. Кукурузный фермер и агроном из Кун-Рапидса, штат Айова, Гарст прославился тем, что принимал Хрущева во время его визита в США в 1959 году. Что Гарст знал о вине, кроме того, что жил в стране, где ценители вина были не такой уж редкостью, не уточнялось. Подобные хвалебные отзывы иностранных гостей можно было встретить и на многих других советских винодельческих предприятиях. Таким образом, винные дегустации являли собой весьма необычное место сопряжения Советского Союза с внешним миром. Представляя вино на отзыв, советские виноделы и чиновники приглашали к суждению целые иностранные культуры ценителей — и искали критического одобрения у тех, чьи ценности резко расходились с их собственными.

В этой главе прослеживается процесс открытия советской винодельческой промышленности для внешнего мира в течение десятилетий после смерти Сталина. В ней будет показано, что первые выходы за советские границы носили глубоко практический характер: они касались патентов, авторских прав, научного обмена и даже коммерции, пусть и весьма ограниченной. Тем не менее они привлекли советских виноградарей и ученых, особенно на самых престижных винодельческих предприятиях Москвы, Крыма и Кавказа, к культуре ценительства, окружавшей производство и потребление изысканного вина на Западе. И привели к необычной встрече советских виноградарей, представителей отрасли и ученых с одним выдающимся американским знатоком вина, который в начале 1970-х годов попробовал сотни советских вин — в качестве туриста, судьи конкурса и руководителя корпоративной делегации, изучавшей возможность экспорта советских вин в США. Их взаимодействие позволяет предположить, что в начале 1970-х годов у советских виноградарей появилась возможность вернуть себе часть международной славы, которой их царистские коллеги добились почти столетием ранее. В конце концов, аналогичные разрывы происходили тогда и в Калифорнии, которая бросала вызов давним иерархиям в мире вина, а также в Южной Америке и Австралии. То, что в случае с Советским Союзом этого так и не произошло, неудивительно. Дело в том, что влиятельные знатоки в подавляющем большинстве случаев негативно и зачастую саркастически оценивали вкус советского вина. То, как и почему возникла подобная негативная оценка, проливает свет на особенности советской экономики, ограничения межкультурной коммуникации, «потерю веры», постигшую даже лояльную советскую элиту в последние социалистические десятилетия, а также на то, как способы восприятия качества, вкуса и места были взаимосвязаны и взаимно усиливали друг друга. Короче говоря, в этой главе мы попытаемся описать, каким был вкус советского вина для человека, которому было с чем сравнить.