«Пугал и предупреждал, чтобы Лукача не издавали»

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Дьёрдь Лукач и его «московский круг»: Дьёрдь Лукач, Игорь Сац, Елена Усиевич и Михаил Лифшиц в переписке. СПб.: Владимир Даль, 2025. Сост. А. С. Лагурев, А. П. Ботвин; коммент. А. П. Ботвина, А. С. Стыкалина, В. Г. Арсланова; предисл. А. С. Лагурева; послесл. В. Г. Арсланова

Дьёрдь Лукач и его жена Гертруд Бортштибер-Лукач прожили в СССР более пятнадцати лет (1929–1931, 1933–1945) и за это время неплохо выучили русский язык. Не настолько хорошо, чтобы регулярно писать на нем, но чтение текстов на русском, по всей видимости, не вызывало у них серьезных затруднений. Поэтому когда в 1945 году Дьёрдь и Гертруд вернулись из эмиграции в Венгрию, то московские друзья стали писать им по-русски, получая в ответ письма на немецком. Двуязычная переписка продолжалась более двадцати пяти лет, до самой смерти Дьёрдя в 1971 году (Гертруд умерла на восемь лет раньше мужа, в 1963-м). В ней нашлось место не только воспоминаниям о работе в Москве, но и обсуждениям актуальной политической и литературной ситуации и даже совместным планам на будущее, так и оставшимся нереализованными.

Переписка супругов Лукач и их московских друзей хранится в Архиве Лукача, закрытом в 2018 году Венгерской академией наук и пока недоступном для исследователей. К счастью, в самом конце прошлого года в издательстве «Владимир Даль» вышел большой сборник архивных материалов, связанных с венгерским философом и его московским кругом. Основную часть составила переписка Дьёрдя и Гертруд с философом Михаилом Лифшицем, редактором и переводчиком Игорем Сацем и критиком Еленой Усиевич. В сборник также вошла переписка Лифшица с Сацем, хранящаяся в фонде Лифшица в Архиве Российской академии наук, и разные дополнительные материалы, включая письма Лифшица Александру Твардовскому и Александру Фадееву, прежде не публиковавшиеся заметка Лифшица о журнале «Литературный критик» и воспоминания Саца об Анатолии Луначарском и 1930-х годах. Подзаголовок сборника не врет: в центре внимания действительно оказывается не только Лукач, но и его московский круг.

В свой второй московский период Лукач много писал для журнала «Литературный критик». Вместе с Лифшицем, Сацем и Усиевич он входил в неформальное сообщество, сложившееся вокруг журнала. Другими участниками этого сообщества, которое иногда еще называют «течением», были писатель Андрей Платонов, исследователь Бальзака Владимир Гриб и критик Владимир Александров (Келлер). Положение «течения» в 1930-е годы было двойственным. С одной стороны, идеи его участников в целом укладывались в рамки консервативного или реставрационного поворота середины 1930-х в эстетике и идеологии. Пока Лукач писал о превосходстве реализма XIX века над современными художественными направлениями, Лившиц атаковал исследователей литературы, чрезмерно увлекающихся классовым анализом. С другой стороны, даже при всей своей ортодоксальности Лукач, Лифшиц и их единомышленники были слишком оригинальными и независимыми мыслителями для сталинского официоза. В середине 1930-х годов они сыграли важную роль в кампании против формализма и натурализма, завершивших сталинскую культурную революцию, но уже к концу десятилетия оказались в опале. В 1939–1940-х годах развернулась дискуссия вокруг книги Лукача «К истории реализма» (также известная как спор «благодаристов» и «вопрекистов»), в которой «течению» противостояли влиятельные литературные функционеры: Фадеев и критик Владимир Ермилов. Перевес сил оказался не в пользу «Литературного критика», и журнал был закрыт постановлением ЦК — к счастью, без особых последствий для его сотрудников.

Нацистское вторжение положило конец «течению» в его первоначальном виде. Лукач был арестован в конце июня 1941 года по подозрению в шпионаже в пользу Венгрии, но через два месяца отпущен благодаря заступничеству руководителя Коминтерна Георгия Димитрова. Затем он вместе с женой отправился в эвакуацию в Ташкент, где в годы войны образовалась целая колония немецких писателей-антифашистов. В 1945 году Дьёрдь и Гертруд вернулись в занятую советскими войсками Венгрию. По политическим причинам им больше не удалось побывать в СССР: до 1956 года советские чиновники относились к Лукачу с подозрением, а уж после участия в правительстве Имре Надя в ходе Венгерской революции он окончательно превратился в нежелательную для Москвы фигуру.

Лифшиц был мобилизован в самом начале войны. В составе Пинской флотилии он участвовал в обороне Киева, попал в окружение, был ранен и пленен, но смог бежать и выйти к советским частям. После этого Лифшиц служил уже качестве литработника, работал военкором и читал военным лекции о русской культуре и литературе. Демобилизоваться он смог только в 1946 году. Сац ушел добровольцем на фронт в 1942 году. Поскольку он знал польский язык, его откомандировали в 1-ю Польскую армию, где он служил в разведке. И во время войны, и после нее Лифшиц и Сац поддерживали общение. Их профессиональные пути снова пересеклись в 1950-е годы, когда оба оказались связаны с журналом «Новый мир», руководителем которого тогда был Твардовский. Лифшиц сотрудничал с «Новым миром» как автор и внутренний рецензент, а Сац до 1970 года был одним из редакторов журнала. Усиевич, отец которой, Феликс Кон, был одним из лидеров польских коммунистов, в 1944 году тоже отправилась в 1-ю Польскую армию, чтобы редактировать газету. После войны она продолжала близко общаться с Лифшицем и Сацем и заниматься литературной критикой. Усиевич скончалась в 1968 году. Лукач пережил ее на три года (1971), Сац — на двенадцать лет (1980), а Лифшиц — на восемнадцать (1986).

Переписка, которую вели наши герои, часто носила коллективный характер. Поскольку Гертруд активно участвовала в жизни сложившегося вокруг Дьёрдя сообщества, после отъезда из СССР они с мужем стали писать общие письма своим московским друзьям. Их адресат тоже нередко был коллективным. Так, одно из первых послевоенных писем Дьёрдя и Гертруд адресовано сразу и Лифшицу, и Сацу, и Усиевич. Конечно, в первую очередь это было продиктовано практическими соображениями: куда проще написать одно письмо сразу всем друзьям, живущим в одном городе, чем писать каждому по отдельности. Но можно также сказать, что такой формат позволял хотя бы отчасти воссоздать пространство коллективного общения Москвы 1930-х годов. Неслучайно в письмах часто упоминаются и другие участники «течения» — от Платонова, скончавшегося в начале 1951 года, до молодого литературоведа и ученика Лифшица Георгия Фридлендера, ставшего в 1960–1970-е годы одним из главных советских специалистов по Достоевскому. Само упоминание живых и мертвых товарищей словно призвано было вернуть ощущение общности и сократить дистанцию, отделяющую Лукачей от их друзей в Москве.

Неудивительно, что один из повторяющихся мотивов переписки — это сожаления об утраченном интеллектуальном сообществе. «Я по-прежнему работаю много, но без аппетита. Такие отрывочные и одинокие статьи вряд ли имеют смысл, когда кругом не пишет ни один единомышленник, да и сама пишешь на разные темы и без определенного удара в одну точку. Да и среды нет. Мечтаю о свидании с Вами. Сколько у Вас, Юрий [в годы жизни в СССР Дьёрдя Лукача иногда называли на русский манер Юрием. — К. М.], должно быть новых мыслей, наблюдений, умозаключений!» — пишет Усиевич в ноябре 1945 года супругам Лукач. В середине 1950-х годов уже Лукач жалуется Сацу: «Если сравнить последние 10 лет с годами нашего пребывания в Москве, худшее состоит в том, что сейчас у меня нет никого (за исключением Гертруд), с кем я мог бы обсудить свои собственные проблемы». Далее он замечает, что переписка не может компенсировать отсутствия регулярных контактов и потому плохо подходит для обсуждения теоретических проблем: «А все потому, что непрерывность совместного бытия позволяет буквально парой слов ввести в существо любого рода проблем, в то время как в письме необходим был бы целый трактат для того, чтобы изложить только лишь их предпосылки». На ту же проблему указывает и Лифшиц в письме Лукачам от 21 октября 1955 года: «Я мог бы сказать кое-что, но вполне разделяю Ваше мнение, что беседовать по теоретическим вопросам на таком расстоянии друг от друга трудно. По крайней мере, в двадцатом веке это не принято».

Но даже находясь на расстоянии, Лукач и его московские друзья продолжали строить совместные планы. Уже во второй половине 1945 года Лукач писал Лифшицу, Сацу и Усиевич о планах издать по-венгерски сборник рассказов Платонова. Сац с энтузиазмом отнесся к этому предложению, однако по не вполне понятным причинам осуществить задуманное так и не удалось. Тот же Сац в середине 1950-х годов добивался перевода на русский книги Лукача «Разрушение разума», опубликованной в 1954 году. Задумка тоже не увенчалась успехом: помешали участие Лукача в венгерских событиях 1956 года и, если верить Сацу, вмешательство влиятельного венгерского писателя Белы Иллеша, который «пугал работников Главлита [орган, осуществлявший цензуру печати. — К. М.], предупреждал их „по-дружески“, чтобы Лукача не издавали». В те же годы Сац планировал перевести написанную Лукачем еще в СССР книгу «Молодой Гегель и проблемы капиталистического общества», но и это ему не удалось. Наконец, в середине 1950-х годов всерьез обсуждался приезд Лукача в СССР: философы хотели пригласить его на конференцию по случаю 125-летия со дня смерти Гегеля, а литературоведы — позвать на конференцию по проблемам реализма, в которой также должны были участвовать писатель Луи Арагон, философ Анри Лефевр и теоретик эстетики Ян Мукаржовский. Легко догадаться, что из этих планов тоже ничего не вышло.

За исключением двух последних инициатив, во всех перечисленных выше проектах активную роль играл Сац, далеко не самый известный участник «течения». В отличие от своих более именитых друзей, он меньше думал о собственных сочинениях и больше работал с чужими текстами: переводил, редактировал, рецензировал и составлял сборники. Сац занимался неблагодарным, но необходимым для литературного процесса трудом. В письме к Лифшицу, которое Александр Лагурев цитирует в предисловии к сборнику, Сац замечает: «... я все время был какой-то внештатный, сверхштатный, побочный доброхот». Между тем советскую интеллектуальную историю невозможно написать, не упомянув хоть раз имени Саца. В 1920-е — начале 1930-х годов он был литературным секретарем Луначарского и, возможно, даже писал за наркома некоторые тексты. После смерти Луначарского Сац стал одним из редакторов «Литературного критика», главного литературно-теоретического журнала 1930-х годов. Тогда же он начал переводить Лукача на русский язык. В частности, именно Сац перевел его монографию «Исторический роман» (издана отдельной книгой на русском только в 2023 году) и большую статью о Толстом. Наконец, уже в годы оттепели Сац заведовал отделом критики в «Новом мире» у Твардовского, а чуть позже вошел в редколлегию журнала. Историк Шейла Фицпатрик, познакомившаяся с ним во время одной из первых своих поездок в СССР, вспоминает: «Твардовский любил Игоря [Саца], уважал его как настоящего интеллектуала и любил выпить с ним; остальные (включая Солженицына) считали его серым кардиналом. (В этом была определенная доля антисемитизма.) Игорь с большим уважением относился к Твардовскому, как и к Лукачу. Твардовский был единственным человеком, над которым Игорь никогда не шутил».

Как можно заключить из переписки, в послевоенный период Сац служил посредником между супругами Лукач и миром советской литературы. Так, в одном из писем за 1946 год он сообщает Гертруд и Дьёрдю о публикации повести Виктора Некрасова «В окопах Сталинграда» и называет это произведение «лучш[им]... что написано у нас о войне, если не считать замечательных стихов Твардовского». Следуя рекомендации Саца, Гертруд читает повесть Некрасова и высоко отзывается о ней в ответном письме: «Я считаю, что это хорошая, смелая, отнюдь не рядовая книга». Упоминается в переписке и другой яркий послевоенный дебютант — Александр Солженицын. Повесть Солженицына «Один день Ивана Денисовича» была впервые опубликована в «Новом мире», в котором работал Сац, и и важную роль в этом сыграла положительная внутренняя рецензия Лифшица, написавшего: «Было бы преступлением оставить эту повесть ненапечатанной. Она поднимает уровень нашего сознания. Советская власть от этого не пострадает, а только выиграет». Лукач откликнулся на публикацию «Одного дня» статьей, в которой доказывал, что повесть Солженицына не подрывает советский строй, а, напротив, способствует обновление соцреализма и преодолению культа личности. В письме Лукачу, отправленном в первые месяцы 1969 года, Сац тоже высоко оценивает прозу Солженицына («его появление открыло путь к появлению ряда реалистических романов и рассказов») и упоминает развернувшуюся к тому моменту кампанию против писателя: «В Союзе писателей — представьте себе, в первую очередь из числа беспартийных членов руководства — у него есть яростные враги. Именно они помешали напечатать „Новому миру“ „Раковый корпус“, когда инстанции готовы были это допустить. Печататься сейчас труднее, чем в 1937 г., хотя политическая жизнь несравненно спокойнее». В ответном письме Лукач рассказывает, что пишет статью о романах Солженицына, и называет автора «Одного дня» продолжателем «плебейских традиций русской литературы». Статья Лукача, в которой он сравнивает «Раковый корпус» и «В круге первом» с «Волшебной горой» Томаса Манна и набрасывает целую теорию «нового реализма», действительно была закончена в том же 1969 году и стала одним из последних его критических высказываний.

Гонения на Солженицына — далеко не единственный исторический сюжет, который появляется в переписке Лукачей с их московскими друзьями. По понятным причинам им приходилось быть очень аккуратными в выражениях, но совсем не обсуждать политическую ситуацию они тоже не могли. В письмах второй половины 1945 — начала 1946 года Дьёрдь и Гертруд рассказывают о выборах в Венгрии, где к тому моменту еще существовала относительно свободная политическая сфера (поддерживаемые Москвой коммунисты окончательно захватят власть только в 1948–1949 годах, когда запретят все прочие политические партии и арестуют наиболее опасных оппонентов). В то же время Сац и Усиевич осторожно информируют Дьёрдя и Гертруд об усилении репрессий в СССР. 1 сентября 1946 года Усиевич пишет Лукачу: «Настроение у него более чем неважное, чему есть ряд причин. О многом, личном и общественном, даже с такой оказией писать невозможно и вообще писать невозможно, но Вы себе представить не можете, Юрий, как мне хотелось бы поговорить с Вами, как мне это нужно и как горько, что то, что было когда-то так доступно, сейчас недостижимая мечта». В письме, отправленном в первые месяцы 1947 года, все та же Усиевич жалуется на «приход к власти» Фадеева: в сентябре 1946 года автор «Молодой гвардии» и по совместительству давний оппонент «течения» сменил Николая Тихонова на посту генерального секретаря Союза писателей. Несмотря на столь неблагоприятную ситуацию, московские друзья Лукача относительно благополучно пережили новый виток репрессий, если не считать увольнения Лифшица из МГИМО на волне кампании против «безродных космополитов» и газетных выпадов в его адрес.

Венгерская революция упоминается в переписке лишь однажды. В письме Сацу от 24 августа 1956 года Гертруд объясняет свое долгое молчание «волнующей суматохой, полностью нас захватившей. Все сферы, от литературы и философии до экономической географии и прессы, пришли в движение, а страстный и вдохновленный круг участников дискуссий рос от недели к неделе». Как поясняют составители сборника в комментариях, речь идет о публичных дискуссиях, проходивших в Кружке Петефи, молодежном дискуссионном клубе. Эти дискуссии были частью попыток демократизации венгерской системы. Их результатом стало создание коалиционного правительства Имре Надя, в котором Лукач занял пост министра культуры. После ввода советских войск в Венгрию Дьёрдь и Гертруд вместе с другими высокопоставленными партийными чинами укрылись в югославском посольстве в Будапеште, а после выхода из посольства были задержаны и отправлены в Румынию. Вернуться на родину они смогли только в середине апреля 1957 года. Лукач был исключен из партии, но избежал участи Надя и министра обороны Пала Малетера, казненных в 1958 году.

О комментариях, подготовленных составителями сборника, стоит сказать отдельно. В силу своего интимного характера личная переписка — один из самых непрозрачных видов исторических источников. Хорошо знающим друг друга людям часто достаточно пары слов, чтобы описать обсуждаемую ситуацию, но посторонний человек может ничего не понять из такого описания. Поэтому публикация переписки, особенно сильно удаленной от нас во времени, требует обширного исторического комментария. Творческий коллектив «Архив Михаила Лифшица» серьезно подошел к решению этой задачи. Примерно половину всего сборника составляют примечания, которые содержат не только основную информацию об упомянутых лицах и событиях, но и пространные цитаты из других источников и ссылки на релевантные исследования. Благодаря этому переписка Лукачей и их московских друзей не повисает в воздухе, а оказывается вписана в широкий политический и интеллектуальный контекст. Единственная проблема комментария в том, что его авторы не скрывают своих симпатий к участникам «течения» и иногда некритически воспроизводят их формулировки и оценки. Так, литературоведа Исаака Нусинова, специалиста по литературе XIX века и одного из главных оппонентов Лифшица в середине 1930-х годов, они без обиняков называют «вульгарным социологом». Представители «течения» активно использовали этот термин в полемике (хотя появился он гораздо раньше), и именно это делает его проблематичным: он лишен какого-либо четкого содержания и представляет собой идеологический ярлык, призванный дискредитировать оппонента, а не описать его позицию. В середине 1930-х годов и позднее в «вульгарные социологи» записывали таких разных литературоведов и критиков, как Валерьян Переверзев, Владимир Фриче, Дмитрий Мирский и уже упомянутый Нусинов. Поэтому использовать это понятие без каких-либо пояснений сегодня как минимум странно. С таким же успехом того же Нусинова, репрессированного по делу Еврейского антифашистского комитета, можно было бы назвать «безродным космополитом», а Лукача — «правым ревизионистом».

Последнее обстоятельство заставляет более критично относиться к подходу составителей сборника, но не делает менее ценной проделанную ими работу. Собранные и переведенные письма позволяют лучше понять внутреннюю жизнь «течения» 1930-х годов и траектории его участников в послевоенный период, а потому точно будут полезны всем, кто занимается или просто интересуется советской интеллектуальной историей. Остается надеяться, что Архив Лукача рано или поздно возобновит свою работу и что в скором времени нас ждут новые публикации из архива Лифшица, который, по-видимому, хранит еще много любопытных документов.