Я мрачно красивый мужчина: книги недели

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Борис Горелик. Осип Рунич — безмолвный король исчезнувшего кинокоролевства. М.: Киноартель 1895, 2026. Содержание. Фрагмент

В 1910-е Осип Рунич пользовался такой известностью, что открытки с его портретами расходились по всей Российской империи, а критикам было дело не только до его манеры игры, но и до профиля с прической. Звезда уровня Ивана Мозжухина, сегодня он известен в основном специалистам по немому кино — с этого и начинается книга Бориса Горелика, пытающегося понять, как Рунич стал артистом первого ряда и почему от его славы почти ничего не осталось.

Материал автору достался сложноватый: большая часть фильмов с Руничем утрачена, а сведения о его жизни приходится собирать из разрозненных документов буквально по крупицам, поэтому биография местами напоминает расследование, в ходе которого устанавливается где герой книжки служил, когда пришел в кино, с кем снимался, какие роли исполнял, как его раскручивали и т. п. Заодно детально показывается, как была устроена русская киноиндустрия середины 1910-х: фигуры вроде Ханжонкова, Веры Холодной и других имели к карьере Рунича самое непосредственное отношение.

Занимаясь столь непростым делом, Горелик не пытается задним числом записать Рунича в великие актеры. Современники, которые восторгались его внешностью, подчас находили игру артиста однообразной, да и позднейшие историки кино тоже не склонны были его превозносить. Существеннее то, какой именно образ он предлагал охотно отзывавшейся на него публике: это был элегантный, нервный, немного декадентский герой салонной мелодрамы. На фотографиях, широко представленных в книге, этот типаж хорошо виден.

После революции все, как водится, покатилось в тартарары: сперва были Одесса и Крым, затем Европа и, наконец, Африка, о которой можно почитать в опубликованом нами фрагменте. Незаслуженно забытого гения тут не будет, будет драматичная биография человека, который на пике карьеры был буквально повсюду — экран, афиши, открытки, газеты, — а потом исчез вместе с прославившей его эпохой.

«К середине 1970-х годов отечественные киноведы перестали обличать главных звезд раннего русского кино, навешивать ярлыки. Стало несущественным, „хорошие“ это были актеры или „плохие“. Оказалось, что анализировать салонную мелодраму как явление массовой культуры, изучать восприятие этих лент зрителями продуктивнее, чем выявлять их художественные и технические недостатки. Н. Зоркая рассматривала „темпераментного Осипа Рунича“, Максимова, Полонского и Худолеева как создателей образов, в которых ярче всего проявился один из архетипов тогдашнего русского кинематографа и массовой культуры, — элегантный и неотразимый обольститель, виновник физической или духовной гибели героини. Зоркая отмечала, что русские кинокороли были внешне чем-то похожи друг на друга. Этот комбинированный образ „мрачно красивого мужчины“ раннего российского кино сохранился в массовом сознании».

Кэтлин Уокер-Микл. Домашние любимцы в Средние века. М.: Альпина нон-фикшн, 2026. Перевод с английского Екатерины Ракитиной. Содержание. Фрагмент

В антропоцентричной культуре животные умеют говорить — как минимум сообщать много нового о человеке, рядом с которым живут. В случае Средневековья одни только их упоминания в документах представляют собой неисчерпаемый источник знаний о том, как и чем жили люди той эпохи. О достатке человека можно было судить по количеству скота в его хозяйстве, а если он мог позволить себе содержать кошку или собачку, не приносящих никакой практической пользы, то, очевидно, был весьма состоятельным. Однако это далеко не единственная информация, которую ученые могут извлечь из свидетельств о животных, вошедших в дома людей на особых правах.

Небольшая книга медиевистки Кэтлин Уокер-Микл целиком посвящена животным-компаньонам в средневековой Западной Европе. Из нее читатель узнает, например, что нормы поведения определяли среди прочего допустимый размер животных, которых могли держать мужчины и женщины. Женщинам полагалось содержать маленьких собак и птиц. Куда интереснее то, что аналогичная норма распространялась на мужчин-клириков, в средневековом обществе фактически составлявших, как замечает Уокер-Микл, «третий пол».

При этом сама идея животных-компаньонов вызывала споры. Поборники нравственности полагали, что забота о кошках, собаках, а иногда и обезьянах отвлекает благочестивых христиан от помощи беднякам. Однако сами священники и монахи (а заодно кабинетные ученые) регулярно уступали соблазну скрасить свои дни присутствием компаньона. Отдельные главы книги посвящены тому, как средневековые люди переживали утрату питомцев, какое место животные занимали в христианской иконографии и как их изображали в светской, прежде всего куртуазной и придворной, литературе.

«Лев X был чрезвычайно привязан к слону. Когда в 1516 г. тот заболел, к нему пригласили врачей; когда же в июне слон умер, его похоронили во дворе Бельведера. Художнику Рафаэлю, которому помогал Джулио Романо, было поручено написать большую фреску с изображением животного. Лев X написал эпитафию для Ганно, которую переложил латинскими гекзаметрами Филиппо Бероальдо, римский поэт, также сочинявший элегии в честь собаки Изабеллы д’Эсте, Ауры».

Роберт Дарнтон. Издатели и пираты. Книжное дело в эпоху Просвещения. М.: Новое литературное обозрение, 2026. Перевод с английского Марии Неклюдовой. Содержание. Фрагмент

Книга — символ просвещения. А вот книга, изданная нелегально, — символ Просвещения, расшатавшего Старый порядок. Вольтер, Дидро, Руссо произвели интеллектуальную революцию, влияние которой вышло далеко за пределы Франции. Однако распространение их трудов сталкивалось с двумя фундаментальными препятствиями: королевской цензурой и высокой стоимостью изданий. Позволить себе покупку книг мог далеко не каждый, а просветители все-таки стремились обращаться более-менее к массам.

Преодолевать оба препятствия помогали швейцарские и голландские пираты, не подчинявшиеся французской цензуре и не считавшие себя связанными обязательствами перед авторами (да и читателями). Благодаря налаженной бутлегерами сети печати и контрабанды французский рынок наводнили дешевые перепечатки сочинений просветителей, нередко уступавшие оригинальным изданиям по качеству.

Впрочем, не стоит думать, будто пираты были благородными революционерами, боровшимися за освобождение человека от пут тирании. Разумеется, они печатали то, на что был спрос. Но многие из них все-таки считали книгу чем-то большим, чем просто товар, и полагали, что делают благое дело, пусть и нарушая зарождавшиеся нормы интеллектуальной собственности. Устройству этого параллельного рынка и посвящена большая работа замечательного и, думаем, хорошо известного нашим постоянным читателям историка книжной культуры Роберта Дарнтона.

«Маршруты перевозки книг были проложены столетиями религиозных войн и торговых обменов. Протестантизм, в особенности в его кальвинистском изводе, был религией книжного слова, а потому из его бастионов — Женевы и Амстердама — шел непрерывный поток религиозной литературы. В 1526 году Сорбонна запретила издавать Библию на современных языках, а в 1550-м известный французский издатель Робер Этьен уехал в Женеву к Кальвину и стал печатать Ветхий и Новый Заветы на французском. С этого времени и вплоть до революции 1789 года швейцарские типографии снабжали французских гугенотов Священным Писанием, псалтирями и другими религиозными текстами, которые прибывали и распространялись по подпольным каналам».

Дэвид Гребер. Главная тайная истина мира. М.: Ад Маргинем Пресс, 2026. Перевод с английского Д. Жихаревича, К. Митрошенкова и др. Содержание

Можно воспринимать эту книгу как своеобразный сборник Greatest Hits, поскольку в ней собраны тексты по темам, которые имеют центральное значение для антрополога, анархиста и радикального эгалитариста Дэвида Гребера. Это, например, происхождение и эволюция экономических форм знания и жизни, обсуждение возможностей более справедливого (чем наше современное) общества, критика линейного представления о развитии человечества, феномен занятости, которая не приносит радости и не обременена смыслом, и др. Вместе с тем на нее можно смотреть как на лабораторию идей, поскольку из приведенных здесь эссе впоследствии выросли целые книги, например «Пиратское просвещение» и «Бредовая работа», «первоисточники» же обладают преимуществом лаконичности и бодрящей неокончательности. Наконец, это путеводитель по греберовскому способу смотреть на людей и мир вокруг них, а вызывает ли он раздражение, или, напротив, воодушевляет, зависит лишь от читателя. Этот способ доходчиво резюмирует название книги, взятое из фразы «главная тайная истина мира заключается в том, что мир — это то, что мы создаем, и мы вполне могли бы сделать его другим». Совмещающий все три способа смотреть на это издание вряд ли ошибется.

«Представим себе принцип. Назовем его принципом свободы — или, поскольку латинские конструкции обычно имеют большее значение в таких вопросах, назовем его принципом лудической свободы (ludic freedom). Представим себе, что он гласит: свободное использование самых сложных способностей или возможностей, которыми наделена сущность, по крайней мере в некоторых обстоятельствах, стремится стать самоцелью. Очевидно, что это не единственный принцип, действующий в природе. Другие принципы работают иначе. Но он мог бы объяснить то, что мы наблюдаем, например почему, несмотря на второй закон термодинамики, вселенная, кажется, становится не менее, а все более сложной.

Александр Подосинов. История античной картографии. М.: Альма Матер, 2026. Содержание

Политики любят карты. Один президент недавно опубликовал карту, на которой территории соседних стран показаны как территории государства, где он исполняет свои обязанности. Другой как-то раз показал всему свету на карте, откуда готовилось нападение. А третьему принесли карту XVII века, и он остался ей крайне доволен, потому что она полностью соответствовала его представлениям о том, как должен быть устроен мир в XXI столетии. Или вот, скажем, в V веке до нашей эры Аристагор, тиран Милета, прибыл в Спарту к царю Клеомену с медной доской, на которой была вырезана «карта всей земли», и стал призывать помочь защититься от набегов, а заодно показывать, где живут особенно богатые соседи:

«...народы, обитающие на этом материке, гораздо богаче всех остальных: прежде всего — золотом, потом — серебром, медью, пестрыми одеждами, вьючными животными и рабами. Стоит вам лишь пожелать, и все это будет ваше. Живут же эти народы рядом друг с другом, вот как я тебе покажу. Вот здесь соседи ионян — лидийцы; их земля плодородная и богата серебром».

Сейчас мы подтолкнули читателя к идее о том, будто карты испокон веков служили геополитическим инструментом, аргументом в политической борьбе и военно-стратегическом планировании, однако фундаментальный труд Александра Подосинова такую точку зрения как раз оспаривает. Карты, как показывает историк, играли в Античности совсем другую роль, чем сегодня, — например, эпистемическую и эстетическую, хотя, конечно, параллели тоже есть.

Эта книга удивительна не только потому, что является фактически первым в мире специализированным (по сути энциклопедическим) исследованием античной картографии, но и потому, что сами античные карты во многих случаях до нас не дошли и сохранились лишь в форме описания. Подосинов подробнейшим образом разбирает литературные свидетельства и сохранившиеся образцы. В книге множество иллюстраций, а также содержится каталог карт с их описанием.