Неужели и мы так будем жить?

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Зарубежная литература глазами советских читателей 1930-х годов. Из почты ГИХЛ. Книга 1. М.: Литфакт, 2025. Издание подготовили О. Панова, С. Панов. Содержание. Фрагмент

«Тов. Редактор, мой отзыв об этой книге будет такой, что, приравнивая этот роман к теперешней жизни: то он как будто наводит такую апатию, или, так сказать, нежелание строить социализм. Хотя наша конечная цель — коммунизм. Если взять Утопию, как они построили свою жизнь, то они ушли от нас на 3 тысячи лет вперед и только когда достигли такой жизни, или коммунизма. То если поднять вопрос, а не будет ли у нас такой большой период работы до полного коммунизма, и если да, то возникает вопрос, что лучше я поживу лично сам хорошо, чем напрягать свои усилия строить социализм. Это одна сторона. Но ведь роман остается романом.

Другая сторона: в ней указано все то, к чему мы так стремимся, и что в ней так интересно и фантастично описано и дает другую мысль, что неужели и мы в конечном счете тоже так будем жить?»

Такой отзыв на русский перевод научно-фантастического романа Герберта Уэллса «Люди как боги» (1923, русский перевод 1930) оставил электромонтер из Москвы Туляков В. Н. На момент написания отзыва (письмо не датировано) Тулякову было девятнадцать лет. Помимо Уэллса он также «читал романы фантазии Жуль Верна и много романов других авторов, в том числе и много пролетарских писателей». Больше ничего о Тулякове, которого роман Уэллса подтолкнул к рассуждениям об устройстве коммунистического общества, мы не знаем. Неизвестно даже, какие имя и отчество скрываются за инициалами В. Н.

Мнение Тулякова о романе «Люди как боги» дошло до нас потому, что в 1930-е годы Государственное издательство художественной литературы (ГИХЛ) активно собирало отзывы читателей на публикуемые произведения. Почти в каждой изданной ГИХЛом книге помещалось обращение: «Читатель! Сообщите Ваш отзыв об этой книге, указав Ваш возраст, профессию и адрес, Государственному издательству „Художественная литература“. Массовый сектор. Москва, Центр, ул. Никольская / 25 Октября, д. 10/2». Аудитория с энтузиазмом отреагировала на призыв, и в результате в архиве издательства скопился внушительный массив читательских отзывов. В дополнение к этому в архиве оказались письма, приходившие в издательство «Земля и фабрика», влитое в ГИХЛ в 1931 году.

Историки литературы Ольга и Сергей Пановы исследовали архив ГИХЛа и отобрали для публикации отзывы на переводные произведения, выходившие в СССР в 1920–1930-е годы. Их оказалось так много, что составителям пришлось разделить издание на два тома. В первый том, уже доступный читателям, вошли отзывы на произведения писателей из Великобритании, США, Латинской Америки и стран Скандинавии. Во второй, который только готовится к публикации, войдут отзывы на книги французских, немецких, итальянских, испанских, венгерских и чехословацких авторов. Этот масштабный проект продолжает работу по изучению советского читателя, начатую Евгением Добренко в книге «Формовка советского читателя» (1997) и служит своего рода дополнением к двухтомнику читательских писем к Михаилу Шолохову, подготовленному к публикации исследовательским коллективом под руководством Натальи Корниенко (1, 2).

Подобные материалы — бесценный источник для социологов и историков литературы. Рецензии и журнальные статьи дают представление о том, как ту или иную книгу восприняли критики, журналисты и исследователи, но они мало что сообщают нам о реакции «широкой публики» (термин не самый удачный, но лучшего, кажется, пока не придумали). Книга может получить восторженные отзывы от критиков и стать предметом академических исследований, но это вовсе не гарантирует ей читательского интереса. И наоборот — популярные у широкой аудитории авторы далеко не всегда вызывают восторг у специалистов. Поэтому изучение рецепции литературного текста будет неполным без учета реакции на него «обычных» (еще один сомнительный, но, видимо, неизбежный в этом контексте термин) читателей.

Но читательские отзывы могут быть полезны и обычным социологам и историкам. В отличие от критиков и исследователей, «непрофессиональные» читатели чаще обращают внимание не на стиль или композицию текста, а на его идейную и моральную составляющую — то, что принято называть «содержанием». (Конечно, это сильное упрощение и обобщение: необязательно быть литературным критиком, чтобы оценить формальные особенности произведения, и, наоборот, не все критики любят и умеют заниматься «медленным чтением».) И эта реакция может многое рассказать о ценностях и представлениях читателей, выявив такие их аспекты, которые не всегда получается уловить при анализе других источников. Да и сам выбор книг для чтения свидетельствует об интересах, культурных ориентирах и даже политических взглядах человека.

Особенно интересно изучать читателей, живших в периоды масштабных исторических потрясений, когда формы культурного производства менялись, а круг вовлеченных в него людей расширялся. Именно это происходило в СССР в 1920–1930-е годы, когда шла кампания по ликвидации неграмотности и создавалась новая социалистическая культура. Работе с читателями в этом процессе отводилась особая роль. Новая власть видела в литературе один из важнейших инструментов идеологического воспитания масс и потому, с одной стороны, хотела знать, какие авторы и произведения пользуются популярностью среди читателей, а с другой — влиять на читательские вкусы. Систематическая работа с читателем началась примерно с середины 1920-х годов, когда стало широко внедряться анкетирование читателей в библиотеках и рабочих клубах (1924), в Коммунистической академии было создана комиссия по изучению советского читателя и зрителя (1927), а Российская организация пролетарских писателей (РАПП), самая влиятельная писательская организация того времени, начала апеллировать к вкусам «рабочего читателя» для продвижения своей литературной программы. Наконец, в 1931 году путем слияния нескольких издательств было создано Государственное издательство художественной литературы, на которое отныне легла основная работа с читателями.

Для этого в ГИХЛе был создан массовый сектор с опорными пунктами во многих городах страны. Он поддерживал связь с библиотеками и книжкорами — активистам на местах, которые писали подробные отзывы на получаемые бесплатно книги и пропагандировали их среди коллег и знакомых. Но основной массив отзывов приходил в издательство самотеком — от читателей, откликнувшихся на помещенное в книге предложение поделиться своим мнением о прочитанном. Полученные письма сначала проходили первичный осмотр, а потом перепечетывались в нескольких экземплярах. Один из них предназначался автору книги, а остальные — работникам массового сектора. Они отвечали на некоторые из писем и реагировали на запросы читателей, в основном просивших прислать им новые книги. Особо важные места в письмах подчеркивались и затем использовались в сводках и внутрииздательских отчетах.

Ольга и Сергей Пановы реконструируют усредненный портрет советского читателя. Подавляющее большинство авторов писем — это люди от 16 до 30 лет, родившиеся до революции, но сформировавшиеся уже при советской власти. Среди них преобладали учащиеся средних и высших учебных заведений, крестьяне, рабочие, военные, служащие и домохозяйки. Особое место среди корреспондентов занимали уже упомянутые книжкоры. Они писали наиболее развернутые отзывы, внимательно разбирали произведения и критиковали авторов и переводчиков за ошибки. Книжкоры, набиравшиеся из числа наиболее грамотных и увлеченных корреспондентов, воспринимали себя как своего рода «читательскую элиту» и считали свой труд важным для общества.

Как отмечают составители, наибольший отклик у читателей вызывали произведения современных советских авторов: Михаила Шолохова, Александра Новикова-Прибоя, Федора Гладкова и других. Но иностранная литература тоже пользовалась большой популярностью. Еще в 1920-е годы переводная беллетристика настолько заполонила советский книжный рынок, что Борис Эйхенбаум даже заметил в шутку: «Теперь русскому писателю, если он хочет быть прочитанным, надо придумать себе иностранный псевдоним и назвать свой роман „переводом“». («О Шатобриане, о червонцах и русской литературе», 1924) После сворачивания НЭПа и национализации частных издательств поток переводной литературы несколько уменьшился, но не иссяк. Скорее государство начало более внимательно контролировать его. В 1930-е годы и в особенности после прихода Гитлера к власти, когда СССР начал позиционировать себя главным оплотом антифашизма, работа с левыми западными интеллектуалами вышла на первый план в советской культурной политике (1, 2). Поскольку многие из них были писателями, перевод иностранных произведений и издание их огромными тиражами стал одним из способов покупки лояльности иностранных друзей, регулярно получавших гонорары из СССР. В те годы активно издавались произведения не только иностранных коммунистов вроде Луи Арагона или Иоганнеса Бехера, но и беспартийных попутчиков: Андре Жида, Эрнеста Хемингуэя, Стефана Цвейга и многих других.

Если судить по опубликованным письмам, многие советские читатели видели в произведениях иностранных авторов в первую очередь источник знаний о загранице. Одни облекли свой интерес в идеологически одобряемые выражения и говорили о необходимости следить за ходом классовой борьбы в других частях света. Другие же не скрывали, что им просто любопытно, как живут люди в далеких странах. Отношение к литературе как к источнику фактической информации во многом культивировалось самой советской критикой. Представляя переводное произведение, критики и авторы предисловий чаще всего обосновывали его полезность тем, что оно даст советским читателям достоверное представление о социальных противоречиях или положении рабочего класса в той или иной стране. Свою роль играла и советская система образования. В 1920-е годы литературные произведения в школах в основном использовались в качестве иллюстративного материала при изучении социальной истории, что способствовало распространению представления о литературе как о «зеркале», пускай иногда и кривом, в котором «отражается жизнь». В 1930-е годы на фоне сталинского реставрационного поворота литература вернулась в школу как самостоятельный предмет. Но и после этого при разборе художественного произведения основное внимание уделялось его референту — той социальной и исторической реальности, которое оно, как предполагается, описывает. Разумеется, в ситуации, когда реализм XIX века с его миметической установкой был канонизирован как один из прародителей соцреализма, а модернистские эксперименты критиковались за «формализм» и «натурализм», иначе быть и не могло.

Некоторые читатели в своем любопытстве шли еще дальше и обращались в издательство с вопросами о том, как сложилась судьба героев книги после ее окончания — предполагая, видимо, что речь в ней идет о реальных людях. Так, заведующий колхоза в Оренбургском районе Яков Прицкий жаловался в письме на концовку романа британского писателя Гарольда Хэзлопа «У врат будущего» (1929, русский перевод 1930): «Сообщаю, что эта книга очень увлекательна в чтении и научно, но один недостаток — конец книги без выяснения, остался Джо жив или нет. Если остался жив, то что он дальше делал, с какой женой стал он жить — с Молли или Эмилией? Это прошу сообщить». А вот фрагмент письма семнадцатилетней лаборантки Клавдии Чесноковой из Льгова, прочитавшей книгу американского писателя Синклера Льюиса «Энн Виккерс» (1933, русский перевод 1936): «Когда я кончила читать, то у меня возникли вопросы, которые я не могла решить. 1) Отпустили или убежал Барни Дольфин из тюрьмы? 2) Увидел ли он свою жену Монну и детей? 3) Получил ли развод и поженился ли он с Энн? Дальше я немножко обижаюсь на автора, который не описал про дальнейшую судьбу Адольфа Клебса, Лейфа Резника и, наконец, мужа Энн — Рассела». Современному читателю, воспринимающему литературное произведение как обособленную вселенную, персонажи которой не имеют внетекстового существования, такие вопросы могут показаться наивными. Но вместо того чтобы оценивать подобные отзывы в привычных нам категориях, возможно, правильнее было бы посмотреть на них как на производные от иной культуры взаимоотношений между человеком и текстом, которая ничем не «примитивнее» нашей, просто отличается от нее.

Вальтер Беньямин в эссе «Рассказчик» (1936) утверждал, что одно из основных отличий устного рассказа от романа заключается в том, что роман предполагает законченность рассказанной в нем истории. В устном рассказе, напротив, всегда уместен вопрос: «а что было дальше?» Роман, рассуждает Беньямин, основан на представлении о непреодолимой преграде, отделяющей опыт пишущего и опыт изображаемых им персонажей от опыта читателя. Рассказчик же в процессе повествования делится со слушателями своим опытом, который должен помочь им в жизни. Слушатели, в свою очередь, включают рассказ в собственный опыт и передают его другим, продлевая жизненный цикл повествования. Отсюда принципиальная открытость рассказа как формы, отличающая его от романа. Описывая читателей романов, Беньямин имел в виду современных ему европейских буржуа, хорошо знакомых с литературными конвенциями. Но многие читатели, чьи отзывы собраны в книге Ольги и Сергея Пановых, хоть и имели дело с романами, но подходили к ним, в терминологии Беньямина, именно как к рассказам: то есть как к ресурсу реального жизненного опыта, к которому можно подключиться и которым можно воспользоваться в практических целях.

Показательно, что авторы многих отзывов подчеркивают эмоциональную реакцию, которую вызвали у них прочитанные книги. «Сердце учащенно билось и точно взмахами невидимых крыльев старалось высвободиться из пленительного ада, в котором стало тесно, ибо хотелось борьбы с произволом» — так техник Г. Левин из Бобруйска описывает переживания, которые вызвала у него книга Густава Эриксона «Бродячая Америка» (1924, первый русский перевод 1927). Схожим образом описывает свою реакцию на роман Теодора Драйзера «Американская трагедия» (1925, первый русский перевод 1928) двадцатитрехлетний счетовод из Свердловска А. И. Цикало: «К вашему сведению сообщаю, что я еще никогда ни о какой книге не давал отзыва, но роман этот заслуживает себе характеристику и от меня, читая каковую, я, имея твердый темперамент, едва удержался от слез, так как эта книга действительно является уроком в жизненном пути молодых людей и девушек, не вступивших в брак и ищущих себе другой жизни». Сам по себе факт эмоциональной реакции на художественное произведение не столь примечателен. Примечательно то, что в обоих случаях читатели воспринимают прочитанное как побуждение к действию. В первом случае к борьбе с несправедливостью, а во втором — к более внимательному отношению к своей личной жизни. Возвращаясь к словам Беньямина, можно сказать, что они (по крайней мере, если судить по отзывам) ищут в книге не столько эстетического удовольствия, сколько практического руководства и совета.

В то же время авторов некоторых отзывов прочитанные книги побуждают к тому, чтобы поделиться личным опытом. Составители приводят в предисловии фрагмент отзыва столяра Федора Федюшкина из Донецкой области, который после прочтения «Американской трагедии» Драйзера решил рассказать историю собственной жизни:

«Прочитав данную книгу, я сильно потрясен тем происшествием с Клайдом, которое в настоящий момент совпадает с происшествием меня. Конечно, мое происшествие не влек[ло] меня... к обществу, к которому стремился именно Клайд. Но я стремился идти в ногу, рука об руку с классом, ведущим к международному Пролетарскому Октябрю. Но в силу своих обстоятельств я этого добиться никак не могу. А не могу лишь потому, что меня клеймят мои родители, которые когда-то жили в лучших условиях. Даже отец моего отца имел торговлю галантереей, хозяйство которого досталось моему отцу. Поэтому я прочитал это произведение, и даже тогда, когда читал, я невольно сравнивал и задавал сам себе вопрос, чем именно отличается моя жизнь от жизни Клайда. Книга „Американская трагедия“ — замечательная книга, хорошая книга, прекрасно написана. Я сейчас пишу свою книгу „Братья Федюшкины“».

История Клайда из «Американской трагедии» срезонировала с опытом Федора Федюшкина и помогла ему осознать значимость собственной биографии. Своей книгой «Братья Федюшкины» он вступает в диалог с Драйзером и в каком-то смысле даже продолжает его, но уже на автобиографическом материале. Замкнутость романной формы оказывается если не уничтожена, то как минимум подорвана. Если бы текст был написан и опубликован (о дальнейшей судьбе замысла ничего неизвестно), то он, возможно, попал бы в руки другому такому же человеку, как Федюшкин, и запустил бы новый этап обмена опытом между пишущим и читающим.

Составители называют отзывы, подобные тому, что оставил Федюшкин, «эго-документами, стирающими грань между реальным и имагинарным». Такому стиранию способствовала сама формулировка запроса, который издательство помещало на своих книгах. Как мы помним, читателей просили не только поделиться мнением о прочитанном, но еще и указать краткую биографическую информацию. Некоторые из них, как видно из отзывов, воспринимали эту просьбу как приглашение к подробному рассказу о своей жизни. Важно и то, что среди корреспондентов «Земли и фабрики», а позже и ГИХЛа было немало тех, кто рассматривал написание отзывов как этап на пути к овладению литературным языком, за которым должно было последовать создание собственных произведений, в том числе автобиографических. Отсюда повторяющаяся во многих отзывах просьба дать комментарии по поводу качества обзора или упоминания о произведениях, над которым автор работает в настоящий момент. Дополняя мысль Ольги и Сергея Пановых, можно сказать, что в пространстве отзыва стиралась грань не только между реальным и имагинарным, но и между чтением и письмом.

Не стоит забывать, что 1920–1930-е годы — это период, когда социальные группы, прежде имевшие в лучшем случае ограниченный доступ к культуре и образованию, наконец получают возможности для творческой и интеллектуальной самореализации и начинают активно пользоваться ими. Отсюда, например, бум массовых писательских организаций и появление огромного числа непрофессиональных и полупрофессиональных писателей. Разумеется, власть почти сразу начала использовать энтузиазм масс в своих целях — например, устраивая кампании против беспартийных писателей и оправдывая гонения на «формализм» борьбой за понятное «народу» искусство. Но это не отменяет самого феномена массового и, насколько мне известно, невиданного прежде в русской/российской истории приобщения работников физического труда к сфере культурного производства. Во второй половине 1920-х годов теоретики ЛЕФа утверждали, что социалистическая революция приведет к тому, что разделение на пишущих и читающих, производящих культурные продукты и потребляющих их, будет уничтожено. Какими бы утопическими ни казались нам подобные размышления сегодня, они, как свидетельствуют опубликованные Ольгой и Сергеем Пановыми письма, имели под собой реальные основания. Другой вопрос, что к середине 1930-х годов власти сумели направить этот культурный поток в нужное для себя русло. Соцреализм с его установкой на создание «усредненной» культуры, доступной недавно освоившим грамоту рабочим и крестьянам и в то же время сохраняющей по крайней мере внешние атрибуты культуры «высокой», был как раз призван демократизировать искусство без демократизации самого способа его производства.

Показательно, что к концу 1930-х годов интерес к работе с читателями падает. В 1938 году перестраивается массовый сектор ГИХЛа и вместе с этим сворачиваются многие мероприятия по работе с читателями. Конечно, и после этого массовый читатель продолжает фигурировать в статьях критиков и выступлениях литературных чиновников, но уже скорее как абстрактная фигура, нежели конкретный социальный феномен. Неслучайно, что именно в это время на смену классовой риторике приходит аморфное понятие «народности». Что касается собранных читательских отзывов, то они, больше не представляющие особого интереса для властей, на долгие десятилетия оказываются похоронены в архивах.

Тем важнее, что сегодня, благодаря работе Ольги и Сергея Пановых, Натальи Корниенко и других исследователей, мы наконец получаем доступ к этим материалам. Они не только позволяют по-иному взглянуть на литературную историю 1920–1930-х годов, но и указывают на нереализованные культурные возможности, которые принесла с собой революция 1917 года и последовавшие за ней трансформации. Если история России и содержит в себе освободительный потенциал, который может быть активирован в будущем, то искать его в первую очередь стоит именно в том периоде больших надежд и еще больших разочарований.