Рассказать всю свою жизнь

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

В диалектическом строе беньяминовского мышления филология несла, в некоем высшем смысле, негативный акцент.
Из письма Теодора Адорно Фридриху Подшусу от 17 июля 1953 года

Но всякая история имеет конец, и мировая история — тоже... В прошлую пятницу я дошел до Индиры Ганди, Моше Даяна и Дубчека. Дальше этого идти было некуда...
Венедикт Ерофеев. Москва — Петушки

Критику, с которой Рясов подходит к «слепым зонам в жанровой теории» Беньямина, можно подытожить следующим образом. Роман как жанр стремится к тотальности, к целостности повествования; рассказ эпизодичен; его эпизодичность сродни кинематографическому монтажу и отрывочности жеста в эпическом театре; сама эта отрывочность предполагает, что у рассказа есть начало и конец; а из того, что у рассказа есть начало и конец, следует, что он представляет собой замкнутую, «герметичную» форму:

«...Беньямин невольно указывает на сущностное свойство рассказа. Вопреки сказанному в эссе о Лескове и Дёблине, именно рассказ — это герметичная форма, имеющая четкие контуры, его искусство заключается в предъявлении обрамленного эпизода, тогда как роман, напротив, постоянно вынужден выплескиваться за свои пределы, выстраивать серии событий, настаивать на условности Finis, ведь предметом интереса здесь выступает не эпизод, а тотальность. Лишнее подтверждение этому — ряд великих незавершенных романов».

Этот пассаж вызывает два возражения. Первое: эпизодичность и ограниченность как «сущностное свойство» рассказа вовсе не противоречит концепции Беньямина. Именно эпизодичность рассказа будет в рамках беньяминовской концепции главным основанием его «открытости». Второе: именно стремление романа к тотальности и делает его формой, принциально ориентированной на завершенность. Однако прежде чем два эти положения продемонстрировать, необходимо сделать одно важное замечание. Особенность беньяминовского подхода в том, что и на роман, и на рассказ Беньямин смотрит не в их отношении к литературной традиции, а в их отношении к человеческой жизни. Хитрость его подхода в том, что ракурс этого взгляда меняется. Роман для Беньямина — это оформленная жизнь героя. Рассказ — это форма жизни рассказчика. В романе Беньямин видит результат, а в рассказе — деятельность. Отсюда следует, что «тотальность» и «завершенность» в случае романа и рассказа будет иметь разный смысл.

Тотальность романа по Беньямину — это завершенность человеческой жизни, как она представляется воспоминанию. Когда эта завершенность достигнута, письмо останавливается: «Роман... не может надеяться ни малейшего шага сделать за ту границу, на которой он приглашает читателя сделать догадку, представив себе жизненный смысл». Иначе говоря, с точки зрения Беньямина, в пределах романного жанра книга под названием «Новые похождения Раскольникова» или «Неизвестные подробности жизни Эммы Бовари» невозможна. Для Беньямина целостность романа — это целостность дописанной книги, оформленного воспоминания, обрисованного жизненного смысла. Существование ряда известных незавершенных романов, на которое указывает Анатолий Рясов, не противоречит этому положению, а только подкрепляет его. Неоконченный роман потому и вызывает у публики острое ощущение своей неоконченности, что требует дополнения до оформленного целого.

Если недописанный роман требует завершения, то завершенный рассказ допускает продолжение. «Нет рассказа, где неправомерен оказался бы вопрос: а что было дальше?» («Рассказчик», XIV). Здесь аргумент Беньямина отталкивается не от литературной формы, а от способности рассказчика и потребности слушателей. Один ограниченный эпизод допускает возможность появления другого ограниченного эпизода, который придет на ум рассказывающему. При этом никак нельзя сказать, что Беньямин не замечает того факта, что рассказ эпизодичен и отрывочен. Как раз-таки в эпизодичности рассказа для Беньямина и коренится его потенциальная продолжаемость: «Одна история примыкает к другой... В каждом рассказчике живет Шахерезада, которой в любой точке истории в голову может прийти новая». («Рассказчик», XIII). Цепочка отдельных, но так или иначе связанных друг с другом историй может быть бесконечной. Отличие романа от рассказа, с беньяминовской точки зрения, в том, что роман будет «выстраивать серии событий» (как говорит Рясов) лишь до тех пор, пока не получила полного описания жизнь его героев; а вот каждый уже оконченный рассказ будет допускать возможность появления следующего, пока его рассказчику есть что сказать. Иначе говоря, если «Новые похождения Раскольникова» в рамках беньяминовской концепции немыслимы, то какой-нибудь «Архив Шерлока Холмса» хорошо в нее вписывается.

Содержание и объем того, что попадет в роман, определяется ценностью событий для смысла жизни героя — то есть, в беньяминовских терминах, переживанием (Erlebnis) и воспоминанием (Eingedenken). Романист записывает то, что важно вспомнить, чтобы читатель имел возможность правильно чувствовать.

Содержание того, что имеет сказать рассказчик, определяется его собственным опытом (Erfahrung), а объем — его собственной памятью (Gedächtnis). На персональном уровне идеальный рассказчик в конечном итоге рассказывает абсолютно все, чему он был свидетелем. Точно так же на историческом уровне идеальный рассказчик рассказывает абсолютно все, что случилось с миром: «Хронист, перечисляющий события подряд, не различая больших и малых, воздает тем самым должное следующей истине: ничто из того, что когда бы то ни было случилось, не должно пропасть для истории» («Тезисы о понятии истории»).

Тотальность, к которой стремится роман — это тотальность осмысленной жизни. Она подразумевает отбор повествуемого, высвечивание важного и исключение ненужного. Тотальность, к которой стремится рассказ — это тотальность абсолютной хроники. Поэтому «достоинство рассказчика — в том, чтобы рассказать всю свою жизнь»; и поэтому «для избавленного человечества его прошлое стало в каждом из своих моментов цитируемым» («Тезисы о понятии истории»). Эта «всесторонняя интегральная актуальность» выглядит для Беньямина одинаково в личности праведника как идеального повествователя и в образе освобожденного через революцию человечества как хранителя всех историй обо всех, кто жил на земле.

Из сказанного видно, что Беньямина, когда он выстраивает свою концепцию повествования, интересует не столько литературоведческая, сколько антропологическая и социальная проблематика. На роман Беньямин смотрит как на форму: это книга, представляющая осмысленную жизнь индивида-героя, которую пишет индивид-автор для индивида-читателя на промежутке в два с половиной века между «Дон Кихотом» и «Воспитанием чувств». За таким взглядом на роман стоит прицельный интерес к историческому периоду, который Беньямин называл буржуазной эпохой. На рассказ Беньямин смотрит как на деятельность, основная задача которой — передача опыта в общении. За таким взглядом на рассказ стоит внимание к проблеме социальной коммуникации. Поэтому рассуждения о природе романа у Беньямина становятся рассуждениями о судьбе буржуазного индивида, а рассуждения о природе рассказа — рассуждениями об устройстве архаичного сообщества и модерного общества (а затем — и утопического бесклассового человечества). Кризис романа означает для Беньямина разложение индивида; кризис рассказа — разрушение коллектива.

К литературоведческим контраргументам, опирающимся на предполагаемую универсальную жанровую классификацию, такая концепция вполне устойчива. Так, для нее совсем не опасно обозначение эллинистических повествований как романов (строго говоря, анахроничное) или же устоявшееся в отечественной традиции представление о рассказе как о непременно коротком тексте (в отличие от повести). Возражения, сделанные на таком уровне, проходят мимо цели просто потому, что Беньямин и не претендует на создание точной и общезначимой классификации литературных жанров. Если критика хочет беньяминовскую концепцию пошатнуть, то бить следует по ее антропологически-социальному каркасу. Можно, к примеру, вспомнить практики коллективного чтения романов в XVIII и XIX веке: так ли уж одинок индивид-читатель? Можно обратиться к типичности, характерной для европейского романа: так ли уж уникален индивид-герой? Как быть с тем, что популярные романы вызывали подражания в литературе и задавали ролевые модели в жизни? Можно усомниться в базовом для Беньямина утверждении, что распад коллектива уничтожает возможность обмениваться опытом и рассказывать истории. Ведь как раз-таки во времена социальных катастроф в качестве изустного опыта активно начинают передаваться вперемешку практические наставления и фантастические легенды («когда пришли к мужу моей сестры, он...» «одноклассник, который сейчас на фронте, рассказывал, что...»). Наконец, можно было бы даже предъявить чисто богословские претензии к фигуре рассказчика в мессианской картине всеобщей «цитируемости» освобожденного человечества. Безусловно, беньяминовская концепция уязвима для критики. Но фокусы этой уязвимости совпадают с ее опорными пунктами. Литературоведческая проблематика универсальной жанровой классификации к таким опорным пунктам беньяминовской концепции повествования не принадлежит.