«Я начну угощать вас с исландской поэзии»
Поэт и переводчик Сергей Петров читает свои произведения на квартирнике: расшифровка
Фото: Александр Кривомазов
Имя оригинальнейшего поэта и виртуозного переводчика Сергея Владимировича Петрова (1911–1988) давно и хорошо известно знатокам, но не широкой читательской аудитории. Виной тому и биография (еще в 1933 году Петров был арестован по политической 58-й статье и обречен на долгие годы сибирской ссылки), и его поэтическая особость. Петров начал писать стихи в 1920-е и дожил до перестройки, оставив, как принято говорить, богатейшее творческое наследие, — но так и не увидел ни одной книги в печати. Этот вечер состоялся в январе 1980 года. Петров был в ударе, читал свои переводы и стихи почти три часа. По счастью, Кривомазов не только фотографировал Петрова, но и записал его чтение на магнитофон. Мы предлагаем ознакомиться с отрывками из расшифровки этой уникальной записи.
Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.
От редакции «Горького»: Этой публикацией мы продолжаем серию материалов, посвященных архиву Александра Николаевича Кривомазова. Начали мы с поэта авангардного, разместив расшифровку финальной части вечера Дмитрия Александровича Пригова. Но если Пригову было важно зафиксировать в стихах особенности современной ему речи и образа мышления, то Петров, напротив, часто обращался к архаизмам, когда этого требовали решаемые им сложнейшие переводческие и поэтические задачи. Этим летом на платформе Arzamas состоялась премьера подкаста «Входим без звонка», основанного на аудиозаписях квартирников Александра Кривомазова. Один из подкастов посвящен Сергею Петрову. Там вы можете послушать его голос, а здесь — прочитать большие отрывки из расшифровки вечера. Расшифровку подготовили и прокомментировали историк литературы и специалист по творчеству Сергея Петрова Владислав Резвый и оцифровавший архив Александра Кривомазова Илья Симановский.
От публикаторов: Филолог-германист по образованию и полиглот по складу натуры, Сергей Петров переводил со множества европейских языков, но, безусловно, одно из главных его переводческих достижений — поэзия скальдов. Скальды — поэты-певцы IX–XIV веков, жившие обычно при дворах древнескандинавских правителей, конунгов, — были по преимуществу исландцами. Их поэзия настолько сложна и необычна, что виднейший специалист по этой теме Михаил Стеблин-Каменский долго считал русский перевод, хоть в какой-то мере передающий форму и звучание скальдических текстов, задачей в принципе нерешаемой. Сергей Петров доказал обратное и, главное, сумел переубедить Стеблина-Каменского — и в 1979 году книга «Поэзия скальдов» в переводах Петрова вышла в серии «Литературные памятники»; в предисловии к ней Стеблин-Каменский писал: «В этом издании впервые сделана попытка перевести стихи скальдов размером подлинника, т. е. с воспроизведением всего того сложного и строгого узора аллитераций и внутренних рифм, который составляет сущность скальдического стихосложения». С рассказа о поэзии скальдов и чтения своих переводов Петров начинает вечер у Кривомазова. «…У меня выступает Петров, хорошо это или плохо? — вспоминал Александр Николаевич много лет спустя. — А оказывается, это гордость Ленинграда. А передо мной сидел старик в моих наушниках, и я сделал снимки…»[1]
Вторая часть квартирника была посвящена чтению Петровым собственных стихов. По мнению литературного критика Валерия Шубинского, в 1960-е годы Петров как поэт родился заново, начав разрабатывать поэтические формы, построенные по аналогии с музыкальными жанрами, — фуги, сюиты, симфонии и др. На вечере у А. Н. Кривомазова Петров продемонстрировал стихи, написанные в его поздней манере, — изощренные, замысловатые по форме и непростые для восприятия.
Мы хотели показать творчество Петрова с разных сторон и при этом не перегрузить публикацию (полная запись квартирника с полной же расшифровкой вскоре появятся на сайте литературных вечеров Александра Кривомазова), поэтому целый ряд переводов и поэм, читавшихся Петровым на вечере у Кривомазова, из нее исключен. Тексты этих произведений доступны в сети. Также исключены некоторые повторы и оговорки живой речи. Для удобства мы в одном случае изменили последовательность чтения Петровым своих переводов. В оригинале после скальдов Петров собирался прочесть стихотворение исландского поэта XIX в. М. Йохумссона «Деттифос», но не смог быстро найти его в бумагах и перешел к Рильке, затем, рассказывая о Лесьмяне, неожиданно нашел и прочел «Деттифос».
Владислав Резвый,
Илья Симановский

Первое отделение. С. В. Петров читает свои переводы
Сергей Петров (далее — СП): Начну с переводов, поскольку официальное мое положение — переводчик. К этому я могу только добавить одно: напрасно думают, что переводить чужие стихи легче, чем писать собственные. Это глубочайшее заблуждение, если, конечно, переводить как следует, то есть соблюдая меру точности определенную и в стиле переводимого автора, а не так, как попало, как мне приходится встречать переводы, где написано буквально одно, а говорится совершенно другое в переводе. Конечно, если так переводить, то можно левой рукой и правой ногой все что угодно писать. А ежели это делать как следует, со знанием подлинника… Я совершенно не верю в то, что можно переводить с подстрочника. Я один раз в жизни это сделал с языка банту[2] — и больше никогда не делаю, я перевожу только с подлинника.
Я начну угощать вас с исландцев, с исландской поэзии. У меня вскоре выходит поэзия древнеисландских скальдов в издательстве «Памятники литературы», ну «Наука». Так я хочу вам прочесть немножечко этих скальдов. И буду вам сейчас читать перевод самой известной в Исландии классической, ее можно условно назвать, оды «Выкуп головы». Дело заключалось в следующем. Автор этого «Выкупа головы» был неграмотный исландец <…> X века <Эгиль Скаллагримссон>. Он попал в плен к Эйрику Кровавой Секире в Англии, и ему должны были отрубить голову[3] . И вот он, сидя — так гласит предание — ночью, в ожидании… Ему друг посоветовал: а ты, дескать, сложи оду в честь Эйрика — может, как-нибудь и откупишься. Вот почему это произведение называется «Выкуп головы». Эйрик действительно его отпустил с наказом больше никогда в Англию не приезжать. Такова предыстория этой вещи.
Теперь: скальдическая поэзия чрезвычайно странная. В Европе не было на протяжении всей литературы европейской и западноевропейской ничего похожего. Об этом можно прочесть у Стеблина-Каменского в книге <…> «Культура Исландии». Такие выкупы головы были и еще. Была такая история в Исландии с одним исландским поэтом, то есть скальдом, которому… Я хочу показать, насколько чувствовали в XI, X веках исландцы этот стих. Значит, Халльфред, скальд, сложил вису конунгу Олаву. Тот подарил ему меч за это. Тогда Халльфред и говорит: «Дай уж мне к этому мечу и перевязь». Да, перевязь — так сказать, портупею. Тот ему и отвечает: «Я тебе дам перевязь, если ты мне сложишь вису»… то есть восьмистишие, из восьми стихов…[4] «если ты мне сложишь вису, в которой восемь раз будет повторяться слово „меч“». По эстетической этике скальдов повторять слово «меч» просто было нельзя. Нужно было либо употребить кеннинг, то есть особую метафору вместо этого «меча», либо хейти, то есть синоним, который употребляется только в стихотворной речи[5]. Причем один и тот же кеннинг повторять было нельзя. Долго ли сочинял Халльфред эту вису — это остается неведомым. Может, он ее тут же сочинил, потому что они чудовищно в этом отношении одарены поэтически, исландцы.
(Например, когда современные исландцы были в Эрмитаже, кто-то из них шляпу забыл, так по этому поводу ему сейчас же сказали вису. В Исландии счет в ресторане подается зарифмованный[6]. Так вот эта древняя стиховая культура была и в эпоху неграмотности.)
Халльфред сложил вису и читает ее Олаву. Тот говорит: «Стой!» — «Давай, — говорит, — перевязь!» — «Не дам!» — «Почему?» — «А у тебя, — говорит, — вот в таком-то стихе нет меча». Тот ему отвечает: «Плохо слушал, конунг. Зато у меня в такой-то строке, в таком-то стихе два раза употреблено, так что в общем-то вышло восемь». Между прочим, эту вису я перевел, тоже такую знаменитую вису — вот она будет в «Скальдах»[7].
Ну вот, теперь слушайте «Выкуп головы» и не забывайте того, что исландцы не признают стихов без аллитерации[8]. Они не признают, считают за прозу, как бы они ни звучали. Они теперь пишут верлибры, но и в верлибрах они все равно соблюдают аллитерацию. Ну так вот,
ВЫКУП ГОЛОВЫ[9]
Приплыл я, полн
Распева волн
У персей скал,
И песнь примчал.
Льду вышел срок.
Дар Видра* влек
Сквозь синий луг
Весной мой струг.
Славу я спою
Слову «вождь» в бою,
Песней напою
Англию твою.
В честь твою течет
Речи мудрый мед.
Очи, уши, рот
Ждут его щедрот.
Князь, слух склоняй
И мне внимай.
Ведь гость я твой,
Властитель мой.
Твой грозный пыл
Врагов разил,
И Óдин зрил
Одры могил.
Был как прибой
Булатный бой,
И с круч мечей
Журчал ручей.
Князь, пусть кругом
Кровавый гром,
Но твой шелом
Шел напролом.
Воины станом
Стали чеканным,
Сети из стали
Смело соткали.
Кипели в пене
Поля тюленьи*,
Блистали раны
И стяги бранные.
Копий укол
Кидал на дол.
Эйрик-орел
Славу обрел.
Скальд славить может
И слово сложит
Про беды вражьи,
Победы княжьи.
Их ратей враны
Вгрызались в раны,
Останки стали
В тарчах* торчали.
Серп в жатве сеч
Сек жадно меч,
Был ран резец*
Мужеруба* конец,
И стали рдяны
От стали льдяной
Доспехи в рьяной
Потехе бранной.
Воевали вдвоем
Лезвие с острием.
Эйрик-орел
Славу обрел.
Рой злых щедрот
Взвил княжий дрот.
Пал скоттов род
В тот скорбный год.
И ворон в очи
Бил выти волчьей*,
И Хель* ступала,
Ту сыть топтала.
На тел курганы
Летели враны,
Били тараны,
Долбили раны.
Волк в рану впился,
Вал красный взвился
И к ратной птице*
Струей стремится.
Конь Гьялпы* скакал
И кровь лакал.
Эйрик-орел
Волков звал за стол.
Буй-дева* снова
Длить бой готова.
Звенят оковы
Коня морского*.
Жала из стали
Жадно ристали*,
Со струн летели
Ястребы* к цели.
Птиц копий сила
Покой пронзила.
Напряг лук жилу,
Ждет волк поживу.
Как навь* ни бьется,
Князь не дается.
Дугой лук гнется,
Лом ран в бой рвется. (То есть меч.)
Князь туг лук брал,
Пчел рой в бой гнал.
Эйрик-орел
Волков звал за стол.
Воспеть велите ль,
Как ваш воитель
Славит своими
Делами имя?
Нас добрым даром,
Студеным жаром*,
Князь дарит, края
Не разоряя.
С заплечий кречет
Змей звонких* мечет.
Тот скряг не любит,
Кто кольца рубит
И щедрой рукой
Радует свой
Народ боевой
Фроди мукой*.
Вержет* могучий,
Стержнем обручий*
Вскинув высоко
Кованое око*.
Правду я вам рек
Про Эйриков век,
Видел весь восток
Войн кровавый ток.
Мне, господине,
Внемлют и ныне.
Поднял со дна я
Души, вздымая
Владыке в угоду
Воды из меду*,
Брагину влагу*,
Одина брагу*.
Соколу сеч
Создал я речь
На славный лад.
На лавках палат
Внимало ей
Немало мужей,
Присных судей
Песни моей.
Вот это известнейшая в Исландии ода. Тут встречается довольно много мифологических имен. Скажем, «мукá Фроди» — это кеннинг, который означает просто деньги. Точно так же «стержень обручий» — это рука. На ней обруч. Стержень обручий — это кеннинг, обозначающий руку. Это надо разбирать, догадываться что и как. А «брага Одина» — это поэзия.

Я позволю себе, если вам не скучно слушать старых исландцев, прочесть еще несколько вис. Скаллагрим Квельдульвссон. Скаллагрим — это отец Эгиля[10].
Вы следите: должна быть тройная аллитерация и должна быть еще рифма. Только рифмы в исландской поэзии скальдической ставятся так: рифмуются вторые, четные стихи, причем обычно так, что рифма стоит в начале стиха и в конце. А к нашей конечной рифмовке они не привыкли. (Вот это, кстати сказать, был первый опыт, что я читал, — этот «Выкуп головы», — где применил Эгиль конечные рифмы.)
У секиры старой
Тупы стали зубы.
Был колун мой волком,
Стал коварной палкой.
Рад топор отправить
Ратный я обратно.
В даре княжьем нужды
Не было и нету.
Это сказано было Скаллагримом по поводу княжеского подарка.
Старый Эгиль:
Стал я старцем.
Сердцу скорбно.
Нету княжьей
Мне заступы.
Стынут ступни,
Словно вдовы
Тщетно мужня
Жаждут жара.
Теперь Эгиль делает еще одну вису, где встречается усложненная рифмовка. Ну вы услышите сейчас.
Скальду не тоска ли
Скалы лба* сковала?
Я сыскал, кто скалы
Скинет с лика ныне.
Князь сравнял кручины
Кручи* мне обручьем*,
Глаз мой глянул ласково,
Горя нет во взоре.
Ну вот так обстоит дело с исландской старинной поэзией.
Сашенька, а где этот… Ах, вот, здесь, здесь, здесь! Нет, куда она девалась?
Александра Петрова (далее — АП): Кто?
СП: А этот, «Деттифосс»…
<…>
Это вот этот самый исландец[11]. Я нарочно буду читать с акцентами, так сказать, чтобы было все слышно. Это тройная аллитерация и рифмы. Деттифосс — это самый известный в Исландии водопад, про который написано никак не меньше пятисот стихотворений, из скольких напечатано с сотню. Но вот это считается самый знаменитый «ДЕТТИФОСС».
Брошенный с обрыва,
Брызжет водопад,
Грозной снежной гривы
Грохоты летят.
Бьется в изобилье,
Буйствуя, вода.
Символом всесилья
Стал ты навсегда.
Все живое валит
Валом вдоль долин,
И слезами залит
Злобный исполин.
Горы роя с горя,
Гроб сбивает свой,
Сам свивает морю
Саван гробовой.
Мчись к своей пучине,
В чистый холст, силач!
Не кружись в кручине,
С круч свергаясь в плач!
Вал пусть выгнет шею
Выше, чем утес.
Легче и милее
Лепет детских слез.
Ты, Смертельно-синий,
Силой не кичись!
Уж лучи в пучине
Черной занялись.
Радуга-подруга,
Мрак рассей скорей!
Солнце, светом с юга
Сердце мне согрей!
Вот видите, они продолжают писать так же, как и скальды.
<…>
Я довольно много переводил Рильке. Часть из этого опубликована — ранний Рильке в «Новых стихотворениях»[12], и часть этих ранних стихотворений Рильке опубликована в «Звезде», кажется, в 1966 году. Я хочу вам почитать из «Часослова». «Часослов» состоит из трех книг: «О житии иноческом», «О паломничестве», «О нищете и смерти». Дело заключается в следующем. Я, например, там употребляю уйму церковнославянизмов. Почему? Да потому что лирический герой первой части «Часослова» — это русский богомаз, монах-богомаз. Я так постепенно пойду, буду читать…
<…>
Пусть каждый из себя на волю рвется,
как узник из острога, — все равно
есть в мире чудо чудное одно:
я чувствую — любая жизнь живется.
А кто живет ее? Вещей ли лад —
тех, что в заре, как в гуслях, предстоят
несыгранным напевом между струн?
Иль ветер, нагоняющий бурун?
Иль ветви, что друг другу словно знаки?
Цветы ли — пряхи запахов во мраке?
Иль длинные аллеи в полумгле?
Иль звери, крепкие теплом земле?
Иль птицы, что так просто в небо вхожи?
Так кто же жизнь живет? Не Ты ли, Боже?
<…>
Дом одинокий на краю села —
как во вселенной у ее конца.
Дорога постояла у сельца
и снова в ночь тихонько побрела.
Сельцо — всего лишь робкий переход.
Меж двух пространств оно чего-то ждет.
Не тропка, а дорога вдоль окон.
И кто из дому странствовать уйдет,
в пути, быть может, смерти обречен.
<…>
СП: Я вот не знаю, тут самое длинное стихотворение есть во второй части «Часослова» — «На богомолье утром». Но это примерно…
Александр Кривомазов (далее — АК): Мы способны выслушать.
СП: Ничего?
АК: Абсолютно.
СП: Оно очень любопытно, потому что Рильке вводит такие подробности, которые немцам неизвестны. Он нарочито метафоры употребляет, которые… Ну, скажем, ведь для немца непонятно, что такое Царские врата. Так вот, он такие вещи там вводит. И однажды влопался. А влопался он так. Он, значит, говорит о крестном ходе, и <нрзб> у меня переведено: «И в крестный ход, и в хор». А у него сказано: «В орган» (смеется). Понимаете, орган для католика — это необходимая церковная принадлежность. Он совсем забыл, что в русских церквах этого нет, и вот такой ляпсус допустил. Немцы этого тоже не замечают, конечно, потому что совершенно естественно для них — орган в церкви так же, как, скажем, крест на куполе. Поэтому я не стал соблюдать точности и выкинул эту глупость.
На богомолье утром. И покорно,
как бы с похмелья тяжкого, встает
восточный тощий, нищенский народ.
Едва заслыша благовест соборный,
они под ранним солнцем собрались.
Бородачи степенно бьют поклоны,
в чадрах или халатах душных жены
молчат, и тяжко и настороженно
из шуб детишки выползают сонно,
а снился им Ташкент или Тифлис.
К колодцам православный сей ислам
идет и тянет руки, как пиалы,
как если б в эти кроткие фиалы
лилась душа с водою пополам.
И пьют, лицо в пригоршню погружая,
а грудь рукою левой обнажая,
святую воду держат у груди,
как бы прохладный легкий лик в слезах,
заговоривший о земных скорбях.
А скорби тут. Они стоят кругом.
Глаза в них тускнут. И не знаешь — в ком.
Кто эти люди? Мужики иль слуги?
А может быть, расстриги-чернецы?
Иль, может, прогоревшие купцы,
иль искушенья ждущие ворюги,
иль девки, кратких радостей подруги,
что скорчились на корточках и в дуги
согнулись скорбно, иль в своем недуге
блуждающие, как в безумном круге,
юродивые и слепцы?
Все как цари они, в великой туге
пустили на ветер свои дворцы.
Как мудрецы, они созрели ныне,
избранники, взалкавшие пустыни,
где Божья тварь им пищею была,
отшельники, прошедшие по долам,
о ветер стукаясь лицом тяжелым
и в одиночестве глухом и голом
страшась тоски. Она была как кол им
и все же их чудесно вознесла.
Былые слуги будней и заботы,
вступившие и в крестный ход и в хор,
коленопреклоненные полеты
и те хоругви, что собор
в притворе прячет до Страстной субботы.
И ныне снова движутся с трудом.
Иные медленно глядят на дом,
где хворые ночуют богомольцы.
Вон инок выполз, бесами ведом,
с тенисто-синим испитым лицом.
Плетьми повисли волосы на нем,
а ряса завилась на теле в кольца.
Согнулся — как сломался пополам,
забился на земле двумя кусками.
Прилипла, словно вопль, земля к устам
и стала, будто бы он сам,
вытягиваться и махать руками.
Ушла падучая, его погладив
прохладною рукой по волосам.
И он вспорхнул, как будто крыльев чая,
и чувство легкости, его качая,
ввело во искушенье птичьей верой.
Меж рук своих, и тощ и долговяз,
повис он, как Петрушка, кособоко,
и в силу крыльев верил он глубоко,
и в то, что мир уже который час
под ним разостлан, словно степь, широко.
Но недоверчиво косил он глаз:
куда же он попал? Над ним высоко
кручиною пучина собралась.
И в серебристой глуби вод седых
он рыбою резвился и вился
в кустах кораллов, возле звезд морских.
Вода русалке юной волоса
чесала, гребнем проплывая в них.
Он вышел на берег и стал жених
покойнице: все девушки должны
быть с кем-нибудь уже обручены,
когда выходят на поляны рая.
И вкруг нее, как хоровод ступая,
приплясывал он, руки заплетая
вокруг себя в такой же хоровод.
Прислушался: ужели тень чужая,
замыслившая в хоровод пуститься,
не веря пляске, ждет, и ждет, и ждет?
Он понял, что теперь пора склониться
пред Тем, Кто как венец и багряница
одел пророков некогда, и вот
у нас в руках Он, Тот, Кем нам кормиться,
из семени возникшая Пшеница.
Народ чредою с нивы возвратится,
как ладом песенным, с полей пойдет.
Чернец склонился низко, до земли,
но старец словно спал, и око
не замечало инока. В пыли
склонился он пред старцем так глубоко,
что дрожь и ужас тело потрясли.
Но старец на монаха не взглянул
Чернец себя за волосы рванул,
стал выколачивать себя, как плащ, о ствол.
Но старец даже бровью не повел.
Тогда, как меч берет палач с отрадой,
себя взял в руки яростный чернец,
рубил, рубил — изранил он ограды,
и в землю он вонзился наконец.
Но старец только глянул как слепец.
Содрал недужный рясу, как берёсту,
и, старцу протянув, лицом поник.
А Он, как отроку, сказал: — Возрос ты!
Но знаешь ли, кто Я? — Тот знал — и вмиг
у подбородка скрипкой лег, и просто
и кротко взял его рукой Старик.
<…>
Рильке вернулся из России осенью 1899 года и жил под Берлином или на окраине Берлина, ходил гулять и начал писать вот этот «Часослов». «Часослов» — это, в сущности говоря, лирико-философский дневник, потому что Рильке в первой части (он это выбросил) начал говорить от лица этого монаха — великолепнейшая проза! — начал говорить от лица этого монаха, как бы отождествляя себя с ним: вот, монах ходил сегодня, гулял в роще, видел то-то… Это фактически дневник. Но, что удивительно, он писал, возвращаясь с этих прогулок, по 10, по 13 стихотворений за раз. Да, вот таким образом.

Одну минуточку, дайте мне припомнить цифры… В общем, первую часть, в которой примерно 1500 стихов, он написал за 23 дня. Вы понимаете сами: дневник можно написать за 23 дня, но так как это именно был дневник, поэтому у него шло вот так. Он не собирался этого печатать. Правда, он потом, под конец жизни, сказал: у меня есть undatierte Werke, то есть произведения без дат. Под этим он разумел те стихи, которые были ему наиболее дороги и от которых он не отказывался, как от много другого, до конца жизни. Он назвал тогда три сборника. Первый — это «Часослов», второй сборник — это «Дуинские элегии», и третий — «Сонеты к Орфею». Ну я от «Сонетов к Орфею» не в восторге, и, думаю, нет ничего удивительного, что он назвал их «последнее детище» — естественно, младшего ребенка любят больше всего. Но ведь от «Часослова», от 1899 года, — а он говорил это где-то в <19>23 или <19>24 году, — прошла четверть века, и он все равно держится за этот «Часослов». Хотя он плюнул и даже не упомянул свои знаменитые «Новые стихотворения», которые приобрели мировую известность.
<…>
Сейчас я вам прочитаю одного француза — у меня тут случайно он болтается. Готье. «Кармен».
Худа; горят в каемке мглистой
Глаза цыганские у ней;
Ей кожу выдубил Нечистый,
А волос — черных туч мрачней.
Косятся женщины враждебно,
А все мужчины — наповал.
И у колен ее молебны
Служил толедский кардинал.
Ведь над смуглеющим затылком
Волос колышется копна,
И в ней, как в покрывале пылком,
Она лежит, обнажена.
Смеются, торжествуя, губы,
Блестят, как двух стручков багрец, —
Они напились, душегубы,
Горячей крови из сердец.
И черномазая такая
Красавиц зá пояс заткнет,
Горючим взором распаляя
Тех, кто от страсти устает.
В прельстительном уродстве скрыта
Солинка из пучины той,
Откуда прянет Афродита,
Нахлынув пряной наготой.
Теперь, с вашего позволения, я перейду к полякам, вернее к поляку. Удивительное дело: до чего, казалось бы, польский язык не пригоден для стихов, но польские лирики все как на подбор, совершенно изумительные. Ну не будем говорить о Красинском, о Мицкевиче — это все давно известно. Были и другие. А в наше время, то есть ХХ век, — Галчинский, и Ивашкевич очень приличный поэт, и совершенно гениальный поэт Лесьмян.
АК: А Тувима вы не считаете сильным поэтом?
СП: Ах, Тувим? Ну я отвечу вам, простите, одним анекдотом. Когда Лесьмян жил в Варшаве, то он ходил, как водится, в кавярни, то есть в кофейни варшавские. Такая была там кофейня, где литературная бражка собиралась. Тувим на десять лет был моложе Лесьмяна[13]. И Тувим очень почтительно целовал ему руку. У поляков это принято — уважаемому человеку, как архиерею, целовать руку. По этому поводу Лесьмян морщился и говорил: «Niech kradne, ale ne całuje». То есть «пусть ворует, но не целует». <…> Тувим поэт хороший, но с Лесьмяном его не сравнить. Тувим — просто очень хороший поэт, и виртуозный, но многие вещи он, попросту говоря, украл у Лесьмяна. Лесьмян делал это задолго до Тувима. В частности, Лесьмян целый ряд стихов писал силлабо-тонически, то есть как по-русски. Кстати сказать, Лесьмян написал свои первые стихи — он по рождению киевлянин, — напечатал свои первые стихи по-русски в «Аполлоне»[14] .
<…>
Я вам сначала почитаю Лесьмяна, так сказать, легкого, импрессионистического. И очень пленерного, если пользоваться живописным термином.
ВЕЧЕРОМ
Сумрак густеет и дышит холодом в огород,
Кажется — даль заблудилась, тихо стоит у ворот…
Ветер метнулся с крыши в самую глубь гущины —
Петь он во мне ль затеял? И сквозь напев видны
Бор и восход полумесяца.
Глянул на двор полумесяц из-за вершин берез,
И возникают колодец да одинокий воз,
А у колес меж спицами, сбившись с дороги, спит
Дух в промежутках светлых, и скоро тени ракит
В темень единую смесятся.
Окна на пруд загляделись, падает блеск из них
И, потихоньку тлея, в дебрях ползет травяных.
Вереск в руке моей вянет, странно вымолвить вслух
Имя свое, если скоро лес и росящийся луг
В темень единую смесятся.
Тень моя шла по ниве в раззолоченный день,
Ночью по стенам пустынным бродит эта же тень.
В стеклах, явясь ниоткуда, — уйма мохнатой тьмы.
Пруд серебрится и видит и́наче, нежели мы,
Бор и восход полумесяца.
НА СОЛНЦЕ
По пруду кружит тень
От шири ястребиной.
Стоит в тиши плетень
С нависшею рябиной.
А в луже: след колес,
Пол-облака на сини,
Макушки трех берез
И ржавый клюв гусыни.
От солнца пылен сад,
Светотеней рассадник.
Мелькает, полосат,
По травам палисадник.
Пора мне жито жать,
Пора мне косу править.
И мир, где стал дышать,
Немило мне оставить.
Между прочим, вот такие стихи он писал задолго до Пастернака.
<…>
Лесьмян написал довольно много баллад. Баллады в основном… речь идет не о трубадурской балладе со сложной строфой, а об обычной балладе… баллады в общем-то в ХХ веке очень мало кто писал. Ну Киплинг писал.
АК: Тихонов.
СП: Ну Тихонов там чего-то писал вроде как.
АК: Баллада о гвоздях.
СП: У Лесьмяна баллады очень трудные. Например, в одной балладе я так и не мог найти вот в таком восьмитомном словаре слово — что оно значит. Вот такой словарь! Причем он выдумывает иной раз свои слова по образцу фольклорному. Там много, долго говорить об этом. Ну так вот, сейчас я вам несколько баллад прочитаю.
<…>
ДАВИЛКО
Шел по свету Байдала,
Как весна пригревала,
За собой вел кобылу, за кобылой вола,
И туда и сюда с ним эта двоица шла.
Не всхотелось Байдале
По жаре брести дале,
Покосился и видит бугорок моховой.
И мягка ли постель, попытал он ногой.
Лег на мох что есть силы
Меж вола и кобылы.
Набекрень скривил губы, сплюнул — словно всплеснул
И зевнул во все небо, а на том и заснул.
До сих пор не узнали,
Что же снилось Байдале.
Но уж знамо, что, гадя ту душистую ширь,
Выполз склизкий Давилко, как без крыл нетопырь.
Жабьи губы и очи
(И такой жить охочий!).
Пялит гузно, что клуша, когда яйца кладет.
(Цыц, язык непотребный, — от девиц попадет!)
Хвост — ремень невеликий,
А подхвостье — из лыка.
Сел, как ворон на жнивье, он к Байдале на грудь
И давил ему душу, аж невмочь продохнуть.
В теле меркло, ворчало!
Что же сталось, Байдала?
Ус раздул он со страху, спит во всю-то тоску.
Вы послушайте, вербы, каково мужику!
И во сне у Байдалы
Полдуши исхудало.
Но с морокой недолго он возился, и вмиг
Фыркнул, брови наморщил и проснулся мужик.
Молвил кляче он грубо:
«Что развесила губы?
Надо было Давилка что есть силы лягнуть,
Чтобы в поле покой мой не успел он вспугнуть».
На вола напустился:
«Что же ты заленился?
Надо было Давилка на рожища поднять,
Когда гад свою душу мне хотел променять».
Да и Богу попало:
«Аль Тебе было мало,
Что Твои мы творенья — я, и кляча, и вол?
Так еще и Давилку Ты на свет произвел!»
НИЩЕНСКАЯ БАЛЛАДА
Костылем дедка стукал о пустую дорогу —
Знать, ему по колено отчекрыжили ногу.
Шел незнамо откуда над рекой по угору
И спиною усталой повернулся он к бору.
И аж до крови бельма пялит вглубь старичина.
Ой, да-дана-да-дана! Как струится стремнина!
Вдруг русалочья девка из глубин проблеснула
И водою студеной ему в зенки плеснула.
Соблазнять не умела, не умела ласкаться —
То ли смехом потешить, то ли грустью прижаться?
Только очи таращит, два зеленых страшила,
Обняла деду ногу и его всполошила.
Целовала искусно, щекотала нежданно
Старику деревяшку, ой, да-дана-да-дана!
Прыскал со смеху дедка в шею гладкую мавке,
Аж пустился вприсядку старикашка на травке,
Аж тряслись бороденка у дедуни и губы,
Аж обил костылем он ей жемчужные зубы.
«Что ж целуешь-милуешь только клюшку убогу?
Что не деда ласкаешь, а дубовую ногу?
Видно, чертово семя не взрастает высоко.
Ах ты, тварь водяная! Лихоманка потока!
Соблазнить деревяшку хочешь ты на потеху.
Ой, да-дана, да-дана! Право, лопну со смеху!»
Заюлила вкруг деда та русалочья дуся:
«Подь со мною, дедуня, дедунечек, дедуся!
Буду нянчить на печке из цветного коралла,
Откормлю тебя галькой, что волна намывала.
Каждый день в моем замке будет праздник и отдых,
Зацелую до смерти в очарованных водах».
За суму, за бородку старика потянула
В омутовые волны и с ним враз потонула.
Не успел оглянуться, как вода оседлала,
Не успел попрощаться, как его не бывало.
Заклубилися волны, и сомкнулась стремнина,
Тотчас сгинули торба, борода и плешина.
Лишь костыль деревянный из воды и тумана
Выплывает победно — ой, да-дана, да-дана!
Он ничей проплывает посреди черноречья,
Он водою избавлен от стыда и увечья.
И туда и сюда он по пучине метался
Кораблем, что в дороге без команды остался.
Пригреваясь на солнце, жизнеробом свободным
На своем заплясал он отражении водном.
И проворные волны вместе с ним поскакали —
Ой, да-дана, да-дана! — в позасветные дали.
<…>
СВИДРЫГА И МИДРЫГА
То не кони понеслися вихрем над кулигой —
Расплясались два пропойцы, Свидрыга с Мидрыгой.
Ток под билом так не стонет, когда бьют цепами,
Как лужок молотят пятки, точно кулаками.
Тут и шасть к ним Полудница, бледная девица:
И Свидрыге, и Мидрыге, и танцу дивится.
И в глаза им, словно в ясли, глядит, как шальная:
«С кем из вас пройдуся в плясе — иль на двух одна я?»
«Я с тобой, — сказал Свидрыга, — пойду в круговую».
А Мидрыга рукой машет: «Поищи другую».
Всяк, за ручку ухвативши, к себе девку тянет:
«Тебя, девонька скупенька, на нас двоих станет».
А она им бездыханно прямо в губы дышит,
Без смеху в глаза смеется и без жару пышет.
Пополам она распалась, стались из девицы
Девка слева, девка справа — две сродных сестрицы!
«Твоего двойного тела, видишь, нам хватило!
С нами, полднями, пляши-ка, пока вволю пыла!
По четыре у единой девки рук да ляжек.
Мы твоим упьемся срамом вдрызг, аж с ног поляжем!»
Точно в драку, в пляс пустились два гуляки бравых.
Гуд пошел по всей кулиге, суматоха в травах.
Пляшет с левою Мидрыга, а Свидрыга с правой.
Первый поднял пыль подметкой, а второй — халявой.
Боком, скоком, поворотом — душу нараспашку!
Потоптали и ромашку, и чабрец, и кашку.
«Сгинь живьем!» — орет Свидрыга, а Мидрыга: «К лиху!»
До упаду пляшут оба, эх, без передыху!
Увидали — помирает в танце плясовица.
В одночасье в двух обличьях кончилась девица.
«Не в особицу мы тело схороним такое —
Ведь вдвойне оно плясало и умерло вдвое.
Похороним на погосте, поросшем отавой,
И отслужим панихиду — что левой, что правой!»
В двух гробах похоронили, но в одной могиле.
Разом гуд пошел подземный, гробы дробь забили,
Пляшут, тела понаевшись, веселятся, сыты,
Крышки накось, крышки набок, пасти приоткрыты.
Пляшут, кружатся, и скачут, и топочут тяжко,
Боком, скоком, с поворотом — доски нараспашку.
Ажно Смерть, горюя лихо, — в пляс, треща костями,
Аж нутро погоста в страхе трясет потрохами.
Аж в себе же заблудился хоровод безумный.
Ажно стало под землею весело и шумно.
У Свидрыги и Мидрыги разум помутило,
Точно мельничным крылом их вертело-крутило.
То, что марилось туманно, стало вовсе слепо.
Не видать, где будет право, а где будет лево.
Где гроб правый, где гроб левый — никак не рассудят
И кому какая девка после смерти будет.
И в глазах их ошалелых все замельтешило,
Кто Свидрыга, кто Мидрыга — память им отшибло.
Только черное кишенье — прорву смерти видят.
«Люди добрые, гостюйте, здесь вас не обидят.
Будет каждому по гробу вам, гулякам бравым.
В одном вечность левым глазом, в другом косит правым».
И над бездной на колени пали, еле живы.
Заплясали на коленях прямо у обрыва.
Танцевали на карачках ладом и неладом —
И ползком и с перевертом, и порознь и рядом.
Сдуло их, как вихрем стружки, во два темных гроба,
В прорву смерти кверх ногами полетели оба!
Александр Николаевич, а вы чего, знали, что ли, эту штуку?
АК: Я не знал эту штуку. Я киваю, потому что мне нравится.
СП: У меня такое впечатление было, что вы как знакомой вещи киваете.
АК: Знакомой — нет. Я киваю — просто мне нравится.
СП: Она была опубликована.
АК: Нет-нет.
СП: На мой взгляд, что такое Киплинг с его балладами по сравнению с Лесьмяном? Чепуха, мелочь.
<…>
СОЛДАТ
С войны солдат вернулся весенней дорогой,
Да такой неуклюжий, такой колченогий.
Костыль погонял его такими толчками,
Что шел он не иначе, как только скачками.
Весельчак своей грусти, прыгунец недоли,
На потеху он людям знай прыгал от боли.
Потешал пляской жалоб и туги частушкой
Да нудного недуга дробной колотушкой.
Пришел к себе в халупу. «Гуляй-ка на воле!
Такой прыгун не гож нам на работу в поле».
К куму-звонарю тогда побежал он скоком,
Но тот не стал с ним знаться и прогнал ослопом.
Потопал солдат к милой, а та знай хохочет
Плечами и бедрами и слушать не хочет.
«Чтоб я с таким дрыгалой в постели плясала?
Напрыгаешь ты много, а тела-то мало.
Что же мне толку-то в таком недоплясе?
Ус ты не закручивай, ступай восвояси!
Такой скакун мне, бабе, сгодится на что же?
Не ругаясь, не лаясь, ступай прочь, убоже!»
Стоит он у дороги и распятью шепчет:
«Исусе пресосновый, подумай покрепче!
Кто на смех тесал тебя, тесал-торопился?
На красу, на дерево, видать, поскупился.
Колени изувечены, увечные ноги.
Уж верно, и прыгаешь ты не по дороге.
И такой хиляк ты, а руки — как плетки,
Что будешь мне товарищ ладный по походке».
Христос, ту речь заслыша, слез, на ноги глядя.
Тот, кто Бога вытесал, чокнутый был дядя.
Обе руки левые, обе ноги правы.
Сосновыми ступнями дырявил он травы.
«Хотя я и сосновый, но ходок неслабый.
Пройду пешочком вечность, хотя и косолапый.
Пойдем-ка неразлучно, одна нам дорога,
Частице человека да частице Бога.
Поделимся-ка мукой! От дележки — муки.
Одни нас человечьи искривили руки.
По малости смешного нам с тобой придется.
Из нас полюбит первый тот, кто засмеется.
Подопрешь меня телом, я тебя — сосною,
И будь с нами что будет, ведь теперь нас двое».
И взялися за руки и без проволочки
Пошли, плетя ногами, играя в подскочки.
И прошли они времен сколько — неизвестно.
Ведь каким же то часам возвещать уместно?
Минули дни и ночи по собственной воле,
И минуло безлесье, бескустье, бесполье.
И настала темнота, завихрилась буря,
И не стало всякого солнца и лазури.
Кто же там на севере, где метель снежится,
Этак человечится, этак же божится?
Два шута гороховых, два хромца беспалых
Ковыляют как-нибудь в мир какой попало.
Один идет веселый, а другой без грусти,
И друг в друга влюблены те хромцы не впусте.
Бог хромал и человек, и оба немало.
Не дознаться никому, что в них так хромало.
И была и не была им скакать потреба.
Допрыгались наконец до самого неба.
<Перерыв>

Второе отделение. Петров читает собственные стихи
Сейчас я перехожу к чтению своих стихов, не переводных. И начну я со стихотворений, которые по жанру называются фугами. Для того чтоб пояснить, что это такое, я вам сейчас такое предисловие прочитаю.
Отчего же фуги? Оттого что личностное Я есть единство множества, множественное единство. Думается, что каждый, кто посмотрит внутрь себя, увидит, что он не один Я, что его много. Он убедится, что единое Я его личности содержит в своем единстве несколько разных Я, и некоторые из них одновременно и отъявленно свои и в то же время чем-то чужие. Так, по крайней мере, происходит со мной: разные Я моей личности то спорят, то соглашаются друг с другом. Они живут как самостоятельные голоса.
Вот отчего стихотворениям, в которых лирическое Я является как единство множества, я присвоил наименование фуги. Единство лирической личности тем самым не разрушается, но возникает в стихотворении не однозначно, а как сложное целое, как некое вращающееся колесо. Я-голоса проводят каждый свою мысль, обладают своим построением. У каждого из них свой лад, каждому присущ свой тембр: один голос звучит трагически, другой насмешливо, третий нежно, четвертый издевательски… У каждого из голосов могут быть подголоски, которые обычно располагаются crescendo. На письме они выражаются знаками вопроса (одним, двумя, тремя) или знаками восклицания (одним, двумя, тремя), в которые заключается фраза подголоска.
Название «фуга» не следует понимать всецело музыкально. Общего у моих фуг с органными — лишь наличие голосов, но голосоведение в моих фугах не имеет закономерной последовательности фуг музыкальных. В стихотворных фугах голосоведение строится преимущественно на борьбе и схождении голосов. Строгого построения в них нет, да и не нужно оно, ибо разрушило бы волнение стихов. Голоса мои больше похожи на инструменты небольшого симфонического оркестра, и фуги точнее было бы назвать симфониями, если бы они не были для симфоний слишком малы. А посему пусть уж остается за такими стихотворениями название «фуга».
Внимательный читатель увидит, что в некоторых фугах довольно последовательно проводится особая инструментовка. С ее помощью голос заходит за голос, перекликается с другим. А одна из фуг, «Огородная», построена целиком так, что каждый последующий стих связывается с предыдущим внутренней рифмой или аллитерацией, состоящей из пары или более согласующихся между собой звуков, — прием, перенятый мною из поэзии скальдов и несколько усложненный.
Жанр фуги направлен на уничтожение однозначного, прямолинейного и как постоянство просто не существующего Я и дает возможность выражать состояние единства личности в его кратковременных множественных Я.
НАДГРОБНОЕ САМОСЛОВИЕ
Я о себе скажу словечушко, но вчуже,
как будто сам уже давно лежу в земле.
Так больше правды, тут уж не словчу же,
как первое лицо в единственном числе.
Уж тут словечко, словно правда, голо
и в голом виде пустится в трепак,
и память будет выглядеть бесполо,
а поминанье по записке — как
спряжение безличного глагола.
Рифмуя «поп» и «гроб», кто будет поминать —
под рифму рюмку, — чтобы православно,
а имя в кулаке с бумажкою сминать?
Не буду даже им. Вот, право, славно!
А поминаемый — как будто он не он,
а память светлая — молитесь, иереи! —
мигая, дрыгается, как неон
в раскрашенной портретной галерее.
Ах, речь безличная! Смотри, пока
она откалывает трепака,
с торжественно-ехидной
улыбкой панихидной!
Так неси свой крест,
как лихой бунчук,
разливной Модест,
расписной пьянчук!
На одре пустом
ни аза в глаза.
Борода хвостом,
а из глаз слеза.
По шеям потом
даст гроза раза.
И под белую горячку
гопачится враскорячку.
И вот так, и вот так
ты попал под колпак,
под больничный колпак,
да и гопником в гопак,
околпаченный,
раскоряченный!
Не я, не ты, не он, а просто Было,
как вдоль судьбы шагающее быдло.
Хоть бы брылы развесившее рыло!
Нет, просто Было, и оно обрыдло.
Давно уже ушли до ветру жданки,
все данные собрали да и в печь!
И Было вонькое хоронят по «гражданке»,
и Былу не дадут подонки в землю лечь.
И поют подонки,
голосочки тонки,
Сёмки, Тоньки, Фомки,
милые потомки:
«Ходи и́зба, ходи печь!
Былу нету места лечь».
(А следовательно, требуется сжечь,
и вместе с рукописями!)
В гробу везут чудовищное Было,
помнившееся нам единым и одним.
И чья-то речь стучит-бубнит над ним,
как будто сей звонарь колотит в било.
И пальцем в рот он тычет наконец,
как будто совершая подвиг ратный,
что я-де в яви был чернец,
но самочинный и развратный.
А я Господних язв до дьявола приях,
и остаюсь я не во сне загробном,
а, как в беспамятстве многоутробном,
и в Божьих, и не в Божьих бытиях.
<…>
ФУГА С АЛЛИТЕРАЦИЯМИ
Куда удрать мне из дремучей драмы,
портрету Икса из надгробной рамы?
Не осуждая, жду, как ждет меня вражда…
Грусть Грея — грех и кладбищу чужда.
Умы лежат на нем, как выгребные ямы
(многажды в них была великая нужда).
Так и кончаемся за други за своя мы,
задрыги грешные. У каждого свой скит
и каждый, будто в Белом море кит,
чернеет. А в стране раскиданных ракит,
черниц, поникших ниц, просторов безголосых
и нежных осеней простоволосых
безносый дядя, как большой философ,
слуга богов и властелин колоссов,
орлом в большой нужде сидит.
По жизни, как по роще, бродит нежить,
голубить любит, тормошить и нежить
(и можно мавок и кикимор пежить).
А пажить мокнет на кривом холме
(как после драки встрепанный хохол).
И ходит Нечто в ум, с ума, в уме,
как без штанов божественный глагол.
И он вещает, бляди-коби зная:
«Потребна яди яма выгребная».
На берегу, темнея от луны,
валяются занудные лгуны —
то валухи, то валуны,
а то обглоданные колдуны.
А ну их, башни, пашни, шашки, шашни!
Играть с утра неловко в поддавки,
и я, сам-друг с историей вчерашней,
засим во всем сошлюсь на Соловки.
Прошу, как человек великосветский:
ты, время, — пастырь, но мне не настырь!
Ступай себе в колхоз рыболовецкий!
Мой сон — из камня, словно Соловецкий
автокефальный монастырь.
<…>
УНИВЕРСАМ
фуга
Всё во мне, и я во всем.
Тютчев
Я думаю, что я себе универсам,
куда я захожу по надобностям разным.
Открыт бываю я и людям, и часам,
пространству грузному и хрупким чудесам,
погоде на сердце, и пьяным голосам,
и кособокой скуке, и соблазнам.
Всё есть во мне, чтобы по горло жить
(в придачу ко всему и распри даже!).
Фасованно могу себя я предложить,
готов с утра к великой распродаже.
Завистники-глаза сверкают, как витрины,
устраивая трижды в день смотрины.
Сквозь них приходит день в универмаг,
облизываясь, будто бешбармак.
Вот полки, белые и твердые, что кость,
нагружены чуть охлажденным мясом.
Утроба нежится, подобная колбасам.
Но кто это «ого!» проокал басом?
Кто взгляд в меня забил, как в стенку гвоздь?
Не трогайте меня! Своим я занят делом!
А если нужно что, ходите по отделам!
Вон головы мои, как лысые сыры,
лежат, лишенные и плеч и шеи,
и рады, что в них есть червивые траншеи,
и рады от дыры и до дыры.
Лежат они, округло хорошея,
как с неба выставленные миры.
Лежат они невдалеке от масла,
которое белеющую плоть
поставило стеной, за пряслом прясло.
Но в масле не катаются. Колоть
ножом их насмерть не велел Господь,
и по частям они обречены железу
и жизни, как вседневному надрезу.
Располосованный наискосок,
как лососины розовый кусок,
не может рот полунемой открыться.
А кровь густеет, как томатный сок.
И из ладони, словно из корытца,
сухие палочки, как пальчики корицы…
И каждый мой отдел не оттого ль высок,
что мне затылок, темя и висок
украсили и соль, и сахарный песок?
Ой, полным-полна моя авоська!
Есть и перец в ней, и лук.
Не жалей ни слез, ни воска,
ни утраты, ни разлук!
Всё есть во мне. И жить — как жрать и жрать.
Надежде я свояк, а делу — кум.
Могу товар своей рукой-владыкой брать
и по-лукулловски жевать рахат-лукум.
Рабочий день, бывает, разворчится,
а в деньгах ветер, свист и кутерьма.
Соскочит с полки баночка горчицы
и в руки прыгает сама.
(Что-то испорчено. Не просекой, а… Ну это я условно читаю.)
Чужой просекой жизни послужи-ка,
и прянут пряности в открытый рот, как рать,
язык и нёбо обожжет аджика,
крапивой продерет! А жить — как брать и жрать.
Во всякой жизни есть и нужен привкус,
но жизнью торговать, ей-богу, нелегко.
Проторговался — так возьмут за гривку-с
да и на солнышко, как за ушко.
Проторговался — так сиди и шамкай,
гляди вослед, как в самый зад, судьбе,
когда универсам с универсамкой,
качая сумками, идут к себе.
Ой, пустым-пуста моя авоська!
К ней не я ль попался в сеть?
С плеч головушку ты сбрось-ка!
Что ж ей попусту висеть?
Всё есть во мне. И нáзло контроверзам
чиновничьим и страхолюдью зим
универсам стоит, как универзум,
как суетливый Божий гомозин.
И стану ожидать я с Богом очной ставки
в полночный час, всплакнув по волосам.
И буду ждать на судном на прилавке,
когда закроется универсам.
<…>

Можно еще десятка два читать, но это не стоит. Сейчас я читаю другие стихи.
БОСХ
Мозг выполз, как в извивах воск,
епископ посох уронил.
Небось ты бог? Небось ты Босх?
Небось святой Иероним?
И ухо, полное греха,
горит, как плоть, во весь накал,
и, сладко корчась, потроха
людей рожают, точно кал.
На арфе распят голый слух.
Отвисла похоть белым задом.
Пять глаз, как пять пупов, укрылись за дом,
сбежав с рябых грудей слепых старух.
И два отвесных тела рядом,
два оголенных райских древа —
долдон Адам и баба Ева.
Она круговоротом чрева,
а он напыщенным шишом
бытийствуют, и нет ни лева,
ни права в их саду косом.
А страсть тверда, как кость, как остов,
как гостья гордая погостов,
и тело кружится, как остров
в житейском море суеты.
Увидишь о своем часу и ты,
как славно скачут черти в кале
и забивают кол в Господень хлеб
и как в три яруса по вертикали
вселенский вертится вертеп.
А я — твой глаз, и взором бос,
и у тебя в когтях храним.
Небось ты боль? Небось ты Босх?
Небось святой Иероним?
Грешит седая борода
над раскоряченной любовью.
В огне по горло города
прикованы к средневековью.
У колб, реакторов, реторт
хвостом накручивает черт,
и атомы летят на части, —
и вавилонские напасти,
и всеегипетские казни,
и блудодейнейшие блазни
ползут, как слизни, в драный нос.
А черный замок, точно печи,
обугленные поднял плечи.
В огне и тьме он — как Патмос.
И Босха дьявольская пасха
от адской радости строга,
когда бесенок за подпаска,
а страсть подъята на рога.
Колдуньиной иглою воск,
скажи, не насмерть ли раним?
Небось ты бой? Небось ты Босх?
Небось святой Иероним?
Забрался бес к тебе в ребро,
и раком ползает добро.
И не оно ль того хотело,
что где-то, клейко забелев,
в обтяжку лайковое тело
надето на прохладных дев?
Отшельник ежится в пещере,
а Блуд впился в сосцы Беды,
и страхи Божьи, зубы щеря,
раздули щеки да зады.
<Отшельник ежится в пещере,
когда над ним занесены
и блещут тщи, как Лота дщери,
и сны, как блудные сыны.>
Ах, маленький святой Антоний!
Завыл, как волк, слепой посул,
и душ вытягивает тони
с апостолами Вельзевул.
Бесовский рой вещей в пещере
озорничает ввечеру,
вонзая зло и злобу в щели,
вгрызаясь в каждую дыру,
загнав под ногти и под кожу
всесотрясающую дрожь
и привалясь к тебе, как к ложу,
багровою оравой рож.
Всеадье — и разгульный пост!
(Скользнула ласочкой ятровь.)
Небось ты бес? Небось ты Босх?
Небось небесная любовь?
ЖИЗНЬ ЗВАНСКАЯ
С двумя эпиграфами.
Один эпиграф — из Гердера. Я его переведу: «Энергия — высший закон поэтического искусства, следовательно, она никогда не живописует профессионально (ремесленно)».
«Собой не может быть никто» (Державин).
Я без воззваний жил во Званке,
где звонки соловьи поют.
Приблудной Музе-оборванке
во флигеле я дал приют.
Она на пяльцах вышивала
апостолов, орлов и львов,
и Дашенька не выживала
из флигеля мою любовь.
Ни в чем пииту не переча,
оне ложились на кровать —
любил обеих он, так неча
обеим было ревновать.
И он не чаял в них измены,
ниже волнения молвы.
Сколь верны Росския Камены!
И жены тоже таковы.
Да что пиит! Будь он неладен!
Висит промежду перекладин.
Но невозможно жить без жертв.
Воистину, тот жив, кто гладен,
кто сыт да гладок — полумертв.
Покой мой дряхлый мне отраден,
и нет на мне чертовских черт,
и если все еще я жаден,
так вот уж не до райских гадин.
Ужели жил я долго вскую
на животрепетном краю,
очами гладя волховскую
всегда пременную струю?
А дура Муза говорила
на перепутии стихий:
«Люблю тебя! Крути, Гаврила,
и перемалывай стихи!»
Но так ли глупы те чинуши,
которым вечность суждена,
что прозакладывают души
под милости и ордена?
А что им крикнуть (не «тубо» же?),
сим комнатным и гончим псам?
На них управы нету, Боже!
О том Ты ведаешь и Сам.
Но Званка, Званка, крепостная
моя красавица, со мной!
И доживаю допоздна я
хозяйски жизнью запасной.
Ломаю понемногу время,
в отставку выгнав целый век.
Сижу во Званке, как в гареме,
я, православный человек.
По осени брожу по ржавой,
когда дожди меня поят,
и я Российскою державой,
как бабой доброю, объят.
Шагаю по стерне шершавой,
хлебаю живописны щи…
А что там слышно за Варшавой?
Европа ропщет? Ну, ропщи!
Живу во Званке я под старость.
Приди, отец архимандрит,
и зри, как оная мудрит,
ввергаясь и в покой и в ярость!
Займи очей моих ревнивых,
иди по строгой борозде
и зри, как блещут зори в нивах
и стелят шелком по воде.
Внемли же стук колес и гумен
и песнь, что бьет ключом из дев!
И за меня молись, игумен,
молебен, яко длань, воздев!
Я в иноческий чин не лезу,
и все мое еще при мне.
Да уподоблюсь я железу
и звездному огню в кремне!
Устрою нынче я смотрины
для полнотелой осетрины.
Приди же, отче, а на нас
умильно взглянет ананас.
На должно тут же сядет место
и белорыбица-невеста,
преображенная в балык.
Резвятся крохотны пороки,
когда, еще слагая строки,
пиит уже не вяжет лык.
Да будешь, Боже, Ты преславен
во всех житейских чудесах!
Я, росс и Гавриил Державин,
о сём писах, еже писах.
<…>
1-я симфония[15]
Антигероическая
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:
Чтец (от Меня, поэтический, а не декламатор), сиречь ПИИТ
Чтец (вчуже, прозаический, но не рассказчик), сиречь ТОЛКОВНИК
Главный дирижер, а по-немецки Generalmusik-Direktor, сиречь ГЕНЕРАЛ
ЧЕЛОВЕК со вступительным словом
Обоеполая ПУБЛИКА, способная к бесполому делению
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ИНСТРУМЕНТЫ:
1. ОРГАН
2. РОЯЛЬ
3. СКРИПКИ
4. КОНТРАБАСЫ
5. ФЛЕЙТЫ
6. ГОБОИ
7. БАРАБАНЫ
8. ГИТАРЫ
9. ТАРЕЛКИ
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ГОЛОСА:
1. БАС
2. БАРИТОН
3. ТЕНОР
<…>
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Барыня
ГЕНЕРАЛ:
Духовые! Гряньте духовитей!
Шпарьте во весь дух,
но не очень-то хамите!
ДУХОВЫЕ:
Ах! Ох! Эх! Ух!
ГЕНЕРАЛ:
При, тромбон, а ты, фагот,
не запаздывай на год!
Помогай вам бог Амур!
Дуйте эту часть в C-dur.
ЧЕЛОВЕК СО ВСТУПИТЕЛЬНЫМ СЛОВОМ:
Обратите внимание, какая из C-dur’а
будет музыкальная процедура!
ТОЛКОВНИК:
Обратите внимание!
Какая мелодия!
Запросто, попросту,
глубина народная.
Песня во славу
женского пола,
песня, которую
поют мужики
и топочут, и топчут,
и гогочут,
и трепыхаются,
как петухи на курицах.
Волюшка-воля!
И нет житья!
TUTTI:
Ах ты, воля вольная!
Ах ты, доля женская!
Волюшка раздольная,
только нет житья.
ХОР:
Барыня ты моя!
Сударыня ты моя!
TUTTI:
По улице метелица,
как подстилка, стелется,
а стельная коровушка
мычит, да не телится.
Закрома зернистые,
утробушка амбарная!
ХОР:
Барыня, барыня!
Сударыня-барыня!
БАС:
Каждый день у ней в году
всё, что надо, на виду.
Подсудобила судьба бы!
Ибо барыни суть бабы,
подавай им соловья!
ХОР:
Барыня ты моя!
Сударыня ты моя!
БАС:
Барыня с перебором,
извалялась под забором.
ХОР:
Барыня, барыня!
Сударыня-барыня!
БАС:
Барыня с буквы «б»,
накось кой-чего тебе.
Барыня тянет руку
и хватает эту штуку,
как ворона воробья.
ХОР:
Барыня ты моя!
БАС:
Закрутила, завязала,
слово ласково сказала,
дескать, мы-ста — ты да я…
ХОР:
Барыня ты моя!
ПИИТ:
Блажен, кто в жизни убежал от жен
(пчелиный рой — ох, не лебяжий пух)
и, жадным жалом их не поражен,
от горести и страсти не распух.
Блажен тот гость, который мимоходом
хозяйкиным не вымазался медом,
а лишь ушами хлопал, как лопух.
Блажен стократ, кто не поддался дамам,
смотря на них устало и постыло
и этаким фасонистым Адамом
не заходя к ним ни анфас, ни с тыла.
Блажен, кто убежал от их большой красы
и по дороге потерял трусы,
а ночью в одиночестве большом,
чеша в затылке, плачет нагишом.
ГЕНЕРАЛ:
А теперь начинается соло
из огуречного рассола,
соло вокальное,
отнюдь не охальное.
Исполняет его баритон,
знаменитый солист Харитон.
Немало он поломался,
но выступит в жанре романса.
БАРИТОН:
За милых женщин,
прелестных женщин…
ГЕНЕРАЛ:
Да что же замолк ты, старый гриб?
Или от радости охрип?
Ты у меня запоешь или вылетишь скоро!
БАРИТОН:
Простите, но я не могу без хора.
ГЕНЕРАЛ:
Эй, вы! Русалки и хоралки,
орать извольте из-под палки,
чтобы стоял и вой, и визг!
Извольте петь на свой страх и риск,
ибо без страха и без риска
не может прожить ни одна хористка.
А хор да будет славой увенчан!
БАРИТОН:
За милых женщин,
прелестных женщин,
любивших нас.
ЖЕНСКИЙ ХОР:
Не из-за глаз!
БАРИТОН:
Из-за жилья,
из-за жилья!
МУЖСКОЙ ХОР:
Барыня ты моя!
Сударыня ты моя!
БАРИТОН:
Мы женщин славим
восьмого марта,
цветы им дарим.
МУЖСКОЙ ХОР:
Ох, вот кошмар-то!
ГЕНЕРАЛ:
Ошибка вышла на целый тон.
Вам петь в кабаке, господин Харитон!
А соло исполнит прекрасный тенор.
Выступает во фраке, поет как кенар.
ТЕНОР:
Я помню чудное мгновенье —
передо мной явилась ты,
как нежный камень преткновенья
в одежде голой красоты.
И стало на душе тревожно.
Но что же толку ворожить?
И мыслил я, что невозможно
мне без тебя и дня прожить.
СКРИПКИ:
И ты была подобна скрипке,
дрожала ты не с той струны
и, нежно ухватясь за штрипки,
тянула ты с души штаны.
ТЕНОР:
Душе настало пробужденье —
и мечу я вопросом в бровь:
да что же это, наважденье
иль позабытая любовь?
И вилами не на воде ли
признанья буду множить я?
Иль без тебя на самом деле
не стало в жизни мне житья?
TUTTI:
И во всей любовной сени —
эхма! — нет ни соловья!
Барыня ты моя!
Сударыня ты моя!
Барыня с буквы «б»,
ничегошеньки тебе!
Барыня, барыня,
сударыня-барыня!
Ни слуги, ни холуя!
Барыня ты моя!

Примечания
Из интервью Александра Кривомазова Илье Малкину (2019).
Языки ба́нту распространены в Центральной, Восточной и Южной Африке. С подстрочника Петров все же иногда переводил, например гимн Нидерландов для тома поэзии Возрождения или раннюю прозу Ф. де Кеведо; по последнему поводу у него сложилось двустишие: «Переведу Кеведо я, / Испанского не ведая».
Эйрик I Кровавая Секира (885–954) — король (конунг) Норвегии, а затем Нортумбрии (королевство VII–IX вв. на севере современной Англии).
Виса в поэзии скальдов — строфа, как правило, состоящая из восьми строк и представляющая собой самостоятельное стихотворение или часть более крупного произведения.
Филолог-скандинавист Елена Гуревич приводит такие примеры кеннинга и хейти: «Обычно скальды берут „образцовые“ модели кеннингов из традиции и придают им новую словесную форму. Для этого в их распоряжении имеются специальные поэтические синонимы — хейти (heiti „имя“). Так, варьируя основу кеннинга меча {огонь битвы}, скальд может заменять слово „огонь“ названиями всего, что излучает свет: солнца, месяца, дня и даже радуги».
Подтвердить слова Петрова как описание обычной ресторанной практики в Исландии и выяснить источник истории об Эрмитаже пока не удалось. Однако обе истории согласуются с исландской традицией ситуативного стихотворства. Близкий поздний пример зафиксирован в заметке «Взыскание в стихах»: музыкант Лидюр Эйгиссон разослал свою пластинку вместе с платежным бланком, а забывшему заплатить адресату послал стихотворное напоминание; адресат ответил также стихами. См.: «Rukkað í bundnu máli» // Sjómannadagsblað Vestmannaeyja, 1990.
Приводим текст целиком (Поэзия скальдов. М., 1979. С. 48):
Меченосец смелый
Меч, как дар, мне мечет,
Но зачем мечисто
Докучать мечами?
Мню, что мечемножить
Меч мне надо на три,
Ныне ж обезножен
Нож меча без ножен.
Упрощенно: аллитерация — повторение одинаковых согласных в начале слов.
Рассказывает М. Стеблин-Каменский: «В этом произведении впервые в Исландии применена конечная рифма. <…> Неизвестно, о какой именно битве здесь идет речь». Текст, читаемый Петровым, значительно отличается от включенного в «Поэзию скальдов».
Т.е. Эгиля Скаллагримссона, автора «Выкупа головы».
Маттиас Йохумссон (1835–1920), исландский поэт, драматург и переводчик.
В серии «Литературные памятники» (1977).
Ошибка: на 17.
Ошибка: Лесьмян дебютировал именно польским стихотворением в 1895 г., а русские его стихи появились в печати в 1906–1907 гг., и не в «Аполлоне», а в «Весах», «Золотом руне» и «Перевале».
Из симфонии мы приводим только вторую часть, чтобы дать представление об этом необычном, изобретенном Петровым жанре. На квартирнике же Петров прочитал симфонию целиком.
© Горький Медиа, 2026 Все права защищены. Частичная перепечатка материалов сайта разрешена при наличии активной ссылки на оригинальную публикацию, полная — только с письменного разрешения редакции.