Взят курс на потребление и рынок: книги недели

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Айзек Азимов. Я, Азимов. Мемуары. М.: Individuum, Эксмо, 2026. Перевод с английского Сергея Карпова. Содержание

Законодатель робототехники Айзек Азимов написал две автобиографии: первую в возрасте 57 лет, а вторую — на рубеже семидесятилетия, за два года до смерти. И если первый опус жизнеописания был, по признанию великого фантаста, строго фактологичен и хронологичен, благодаря опоре на дневники, которые Азимов вел с 18 лет, то при втором подходе он по наставлению жены позволил себе уйти в рассуждения, обобщения и глубокую рефлексию. Впрочем, на деле и тут нарратив сухопар, линеен и лишен всякой воды.

Писатель начинает с азов — буквально с рождения в Советской России в 1920 году, и заканчивает девяностыми, отягощенными борьбой с недугами (истинная их причина — Азимов заразился ВИЧ при переливании крови в 1983 году — не проговаривается). Важная особенность этой книги — необычайно легкий стиль вкупе с саркастической афористичностью («Меня часто спрашивают, снимают ли по моим книгам фильмы. Долгое время я отвечал: „Нет“, и это значило, что я счастлив»).

Повествование разбито на небольшие фрагменты по несколько страниц, отчего увесистый том (почти 600 страниц) можно при желании читать практически с любой точки, всякий раз натыкаясь на что-нибудь интересное, а то и поучительное. Вот, например, Азимов рассказывает, как при помощи автограф-сессии спас звезду сериала «Стар Трек» от опасности быть раздавленным толпой поклонников. Вот рассуждает об удивительном феномене — превращении новых граждан государства Израиль, часто репатриировавшихся из-за гонений, в гонителей палестинцев. Или — делится лучшим советом по вождению, который ему дал Спрэг де Камп.

«Я рассказал ему, как ездил в Нью-Йорк, и похвастался скоростью и полной уверенностью в себе.

— Прощай, Айзек, — сказал он.

— Ты куда-то собираешься, Спрэг? — спросил я удивленно.

— Я-то нет, — ответил он, — но тебе, если будешь гонять на такой скорости, недолго жить осталось, вот я и прощаюсь.

Я быстро улавливаю намеки, поэтому стал ездить медленнее».

Сильвен Тессон. Столпы моря. М.: Ад Маргинем Пресс, 2026. Перевод с французского Валерии Фридман. Содержание

Автор этой книги известен русскому читателю книгой «В лесах Сибири», которая вышла в 2023 году в Издательстве Ивана Лимбаха. Из нее вы могли узнать о том, как автор шесть месяцев жил в избушке на острове Ольхон, пил самогон и сморкался в мох.

Вообще француз Тессон черпает вдохновение в экспериментах большей или меньшей степени экстрима. Например, в 2004 году он совершил пеший переход от Сибири до Индии, следуя пути который описал Славомир Равич, беглец из ГУЛАГа, в романе «Длинный путь» (недавно, кстати, выяснилось, что эту историю Равич выдумал). В 2012-м искатель приключений проехался на мотоцикле «Урал» из Москвы в Париж по следам наполеоновской армии, а в 2020-м проплыл на парусной лодке по маршруту Одиссея. О своих приключениях он неизменно сочиняет книги, которые лучатся кипучей и несколько бестолковой энергией.

«Столпы моря» посвящены отдельному экстремальному проекту: в последние годы Тессон увлекся покорением стеков — морских скал, стоящих отдельно от берега. Совместно с альпинистом Даниэлем Дюлаком он покорил больше сотни таких объектов, движимый понятным и труднореализуемым в XXI веке желанием оказаться в местах, где не ступала нога человека. Как можно догадаться, рассказ об этом занятии он представил в виде культурологического исследования, в котором проступают даже очертания некоей философии столпничества — со ссылками на Ницше и Солженицына, — что производит несколько натужное, а местами почти комичное впечатление. Ну нравится тебе лазать по скалам, зачем тащить с собой томик Шарля Пеги? Есть подозрение, что ответ на этот вопрос лежит не в плоскости сложной и глубокой натуры, а связан с желанием пустить пыль в глаза — впрочем, тоже совершенно понятным.

«Образно говоря, стек — это волшебное веретено, серп Кроноса, сторожевая башня затопленного замка, воткнутая в толщу воды алебарда, застрявшая в рифе лунная ракета, гнилой пень, ограненный алмаз, тотем неповиновения, забытый факел с окаменевшим пламенем, последняя бандерилья, воткнутая в песок арены, всплывший на поверхность призрачный колокол, трезубец Посейдона (с единственным зубцом), сохранившаяся после кораблекрушения ростральная фигура, одинокий менгир, а то и сигара какого-нибудь ну прямо очень клевого бога, который, возлежа на дне океана, держит ее так, чтобы тлеющий кончик оставался над водой, — словом, все, что представляется юному купальщику при виде столба, населенного птицами с недобрыми взглядами, поднимающегося из воды на двадцать, тридцать или сто метров в небо».

Гийом Грун ван Принстерер. Неверие и революция. Исторические чтения. М.: Ruinaissance, 2026. Перевод с нидерландского Алексея Любжина. Содержание

На первый взгляд странность этой книжки кажется даже несколько чрезмерной: для чего, казалось бы, читать нам сегодня нидерландский трактат середины XIX века о том, что отсутствие христианской веры пагубно сказывается на политическом развитии европейских государств? Скорее всего, конечно же, сказывается, однако воды с тех пор утекло столько и столько зубной пасты было выдавлено из тюбика, что непонятно, какое отношение дискуссии более чем полуторавековой давности могут иметь к нашим невеселым делам. Однако для иных из нас достаточно и того, что книгу перевел Алексей Игоревич Любжин, что гарантирует превосходный уровень литературного качества, ради которого можно читать почти что угодно, а кроме того и идеи Гийома Груна ван Принстерера, нидерландского писателя, историка и государственного деятеля, на поверку оказываются не такими уж тривиальными, если дать себе труд вникнуть в малознакомый контекст. Неверием он называл отклонение от специфически понятого христианского вероучения в кальвинистском его изводе, а под революцией понимал не всякое свержение верховной власти, но только такое, которое противоречит ценностям Реформации, и под все это у него подверстывалась трогательная в своей добросердечности философия истории, согласно которой правильный прогресс в рамках отдельно взятого государства соответствует постепенному осуществлению божественного замысла, если только народ и правительство действуют в унисон с ним и не предаются ложным идеям. Такие взгляды начали формироваться у автора книги в бытность его секретарем короля Вильгельма I — почти абсолютного монарха, склонного к произволу, и в то же время крайнего либерала, которому его подчиненный то и дело противоречил. В общем, как это часто бывает с консерваторами, на поверку все оказывается более сложным и интересным, чем следует из аннотации, а блестящая риторика Груна ван Принстерера, основанная на классической выучке, делает чтение его столь далекого от нас сочинения легким и увлекательным.

«Еще одно замечание для каждого из нас как христиан. Революцию следует рассматривать в связи со всемирной историей. В обратном смысле она является тем, чем Реформация была для христианства. Так же как та спасла Европу от суеверия, революция бросила цивилизованный мир в пучину неверия. Как и Реформация, революция распространилась на все области практики и науки. Если тогда принципом было подчинение Богу, то теперь — восстание против Бога. Вот почему сейчас в Церкви, в государстве и в науке ведется одна общая, одна священная битва. Все больше и больше будет казаться, что спорные вопросы должны быть сведены к одному великому вопросу о безусловном подчинении закону Божию, и рассмотрение революции с этой точки зрения, как никогда ранее, необходимо для понимания природы времени, в котором мы живем, и обязанностей, возложенных на нас».

Кацу Кокити. Откровения старика Мусуи. Автобиография непутевого самурая. М.: Инфинитив, Лингвистика, 2026. Перевод с японского Александра Мещерякова. Содержание

При Токугаве, как ни крути, Япония стала примерно той Японией, которую мы знаем по географическим атласам. Землю японскую, истерзанную бесконечными междоусобицами, он собрал в единое целое с единым центром управления, после чего закрыл ее от посторонних, дабы потом не повторилось ничего, что вы могли когда-то видеть в популярном сериале «Сегун». По единой и неделимой японской земле с тех пор бродят благородные самураи, для которых честь и верность дороже жизни. Бродят они с ясной целью — погибнуть с честью, сохранив верность солнцу и стали. 

«Откровения старика Мусуи», написанные уже в XIX веке, разрубают, словно катаной, идиллические представления о самурайстве и всем, что с ним связано. Их автор, Кацу Кокити, по меркам своего времени был, безусловно, подонком, хотя в наши дни его бы скорее назвали пройдохой. Усыновленный ребенок, он занимался ростовщичеством, подрабатывал охранной службой, много хулиганил, дрался, приторговывал оружием и доспехами — в общем, никак не соответствовал самурайскому кодексу. 

К счастью, он еще и обладал большим талантом к письму, который раскрыл в себе больше от скуки, когда ему «запретили выходить из дому». В назидание потомкам он и написал «Откровения старика Мусуи». В дидактическую составляющую этой книги верится с трудом — слишком уж упоенно и красиво Кокити повествует о своих скитаниях, приключениях и сомнительных подвигах. Впрочем, он того и не скрывает, чистосердечно признаваясь:

«За свою жизнь я совершил много чего дурного и глупого, но все же не сделал и ничего такого ужасного, за что Небо по-настоящему наказало бы меня. Сейчас мне уже 42 года, но я здоров. Кого-то из моих товарищей убили, кто-то пропал без вести — невзгод не счесть. Мне же досталась счастливая судьба — делал что хотел, и никто из тех, кто получает такое же маленькое довольствие, как я, не просадил столько денег. Я горжусь тем, что под моим началом всегда находилось множество людей. Я облачался в шикарные одеяния, пошитые из китайского материала, — роскошь, недоступная обычным людям. Я вдоволь напитался изысканными кушаньями. Я покупал понравившихся мне женщин и от души развлекался с ними».

Основной текст предваряет замечательное, как всегда, предисловие Александра Мещерякова. Из него вы наверняка узнаете много нового о японском быте той славной эпохи, верным сыном которой был Кацу Кокити. 

Томас Чен. Создано в условиях цензуры. События на площади Тяньаньмэнь в литературе и кинематографе Китая. СПб.: Библиороссика, 2026. Перевод с английского Елены Пантелеевой. Содержание. Фрагмент

□□□□□□□ □□ □□ □ □□ □□□□□□ □□ □ □ □□□□□□□□□□□□□□ □□□□□□□ □□□□□□ □□□□ □□□ □ □□□□ □□□ □□ □ □ □□□□□ □□ □□ □ □□□□□ □□□□□□□□□□□□ □□□□□□ □□□□□□□□ □□□□□□□□ □□□□ □ □□□ □□□□□□□ □□□□□□□ □□□□ □□□□□□□ □□□□□□ □□□□□□□ □□□□ □ □ □□□ □□□□ □□□□□□ □□□□□ □□□□□ □□□□□□ □□□□□□ □□□□□□□□□ □□□□□□ □ □□ □□ □ □□□□□ □□□□□□□ □□□□□□□□ □□□□□□□ □□□□ □□ □□□ □□□□□□ □□□□ □□□□ □

□□□□□ □□□□□ □□ □ □ □□□□□□ □□□□□□□□□□ □□□□□□□□ □ □□□ □□□□□□□□□□ □□□□□□□□ □□□□□□□ □□□□□□□ □ □ □□ □ □□□□□□ □□□□□ □□□□ □□ □ □□ □□□□ □□□ □ □□□□□ □□□□□ □□□□ □□□□□□ □□□□□ □□□□□□□□□□ □□□□□□ □□□□ □□□ □ □ □□□ □□ □□□□□□□ □□□□□□ □□□□□□□ □□□ □□□□□ □□□□□ □□□□□□ □□□□ □ □ □□ □ □ □□□ □□□□□□ □ □□□□□ □□□□□□□□ □□□□□ □□□□□ □□□□□ □□□□□ □□□ □□□□ □ □ □ □□□□□ □□ □□ □□□ □□ □ □ □ □ □□ □□ □□□ □ □ □□□□□□□ □□□□ □□□□□□□□□ □ □□ □ □□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□ □□□□□□ □□□ □□□ □ □□□□ □□□□ □□□□□ □□□ □ □□□□□□□□ □□□□□□□ □□□ □□□□□ □□□□□□□□□ □□□□□□ □□□ □ □□□□□□ □□□□□□ □□□□□ □□□□ □□□□□□ □□□□□ □ □ □□□□□□□□ □□□□□□□□□□□ □□ □ □□□□□□□ □□□□□□ □□□□ □□□□□ □□□□□ □□□□ □□□ □□ □□□□□ □□□□□□ □□□□□□ □□□□□□ □□□ □□ □ □ □□□□□□ □□□ □□ □□□ □□□□□ □□□□ □ □□□□ □□□□□ □□□□□ □□□□□□ □□□□□□ □□□□□ □□□ □□ □

□□□□□ □□□ □□ □ □□□□□ □□□□□□ □□□□ □□□□ □□□□□ □□□□□ □□□□ □□□□□□□ □□□□ □□□□□ □□ □ □ □□□□ □□□□□□ □□□□□□□ □□□□ □□□□□□ □□□□ □□  □□□□□ □□ □□□ □ □□□□□ □□□ □ □□□:

«Самой острой, по всей видимости, является критика, приведенная ниже, согласно которой квадраты не придают тексту прозрачности — они подобны стенам, которые в итоге не позволяют читателям проникнуть внутрь текста и как-то домыслить его: 

„Цзя Пинва использует этот прием, чтобы скрыть власть автора над текстом, равно как и продемонстрировать эту власть. Ибо эти загадки не под силу никакому читательскому воображению, никакой читатель не сможет обсудить с автором эти непонятные ему удаления в тексте. Таким образом, эти мнимые удаления становятся символом этого стиля, который сильнее всего остального заставляет погрузиться в историю Чжуан Чжиди. Это также символ, что взят курс на потребление и рынок“.

Из этого следует, что квадраты в тексте Цзя — это не показатели давления цензуры или компромисса со стороны автора, а просто игра с публикой. Они создают некий интерфейс, ориентированный на читателей, которых они не просто привлекают. Скорее они раззадоривают читателей, служат первоклассным товаром, который манит, но никогда никого не удовлетворяет».

□□□□ □□□□□□ □□□□ □ □□ □□□□□□ □□□ □ □ □□□□ □ □□□□□□□□□□□□□□□ □□ □□ □□ □ □□ □ □□□□□□□ □□□□ □□□ □ □□□□□□□□ □□□□□□□□□□ □□□□□□□□□□ □□□□□□ □ □□□□□□□□□□ □□□□□□□□□□ □□□□□□□□□□ □□□□□□□□□□□ □□□□□□□ □□□□□□□ □□□□□□ □□□□□□□□ □□□□□□□ □□□□ □□□ □ □

□□□□□□□□□□□□□□□□ □