Птица-паразит — коровий трупиал: книги недели

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Андрей Зобнин. Экспедиция Брусилова. Тайны «Святой Анны». М.: Паулсен, 2026. Содержание

Историю «Святой Анны» обычно начинают в августе 1912 года, когда шхуна лейтенанта Георгия Брусилова (племянник генерала, который командовал «Брусиловским прорывом») под крики «ура» покидала Петербург, чтобы за один навигационный сезон пройти Северным морским путем во Владивосток. Андрей Зобнин начинает на полвека раньше — на королевской верфи в Уэльсе, где в 1867 году спустили на воду канонерку Newport. Биография у судна вышла бурная.

В 1869-м его командир Джордж Нэрс ночью, потушив огни, первым прошел через Суэцкий канал, опередив французскую императорскую яхту, за что получил официальный выговор и неофициальную благодарность от Адмиралтейства. Потом под другими именами яхта сопровождала караваны с рельсами для Транссибирской магистрали, возила туристов и полярников.

Весной 1912 году Брусилов купил яхту за 20 тысяч рублей, а в октябре того же года судно затерло льдами у побережья Ямала и стало уносить течнием на север. В апреле 1914-го штурман Валериан Альбанов с группой самых отчаянных принял решение идти к Земле Франца-Иосифа; из одиннадцати человек спаслись двое. Что произошло с Брусиловым и теми, кто остался, неизвестно до сих пор.

Эти темные и трагические страницы в истории освоения Арктики вдохновили Вениамина Каверина на создание культового юношеского романа «Два капитана», в котором поиски шхуны обыграны в фантастическом ключе. Зобнин же опирается сугубо на документальные источники, стремясь реконструировать судьбу «Святой Анны», и для этого он использует судовой журнал, дневники Альбанова и матроса Конрада, а также анализирует маршруты других экспедиций и статистистические данные по дрейфующим льдам. К выводам он приходит неутешительным, но будоражащим. Письмо у Зобнина плотное, местами почти техническое, но интересующимся тематикой исчезнувших полярных первооткрывателей рекомендовать его можно смело.

«Достаточно удачно вмерзнув в свежий тонкий лед, как Jeannette, так и „Святая Анна“ благополучно дрейфовали два года. Это стало возможным только потому, что молодой лед, обкалываясь по краям, создавал кораблю подобие ложа. Еще у берегов Ямала в самом начале дрейфа Г. Брусилов в бортовом журнале записал: „2/15 октября. В 4 ч глубина 12,5 саж. Напор льда на судно сильнее. Лед торосит и набивает под корпус. Все время слышен треск и скрип“. Впоследствии обломки льда под корпусом „Святой Анны“ превратились в мощный ледяной стол, толщина которого доходила до 3,5 м».

Сергей Чупринин. Перестройка. 1985–1991. Страницы общественной и литературной жизни. М.: Новое литературное обозрение, 2026. Содержание. Фрагмент

Это очень масштабная книга, без малого 900 страниц. Их занимает хроника перестроечных событий — от смерти генсека Черненко до 31 декабря 1991 года, когда с новогодними поздравлениями к россиянам «обратился уже не глава государства, а сатирик Михаил Задорнов». Сергей Чупринин, главный редактор журнала «Знамя» и автор книг по истории оттепели, сооружает из документов эпическое полотно, суховатое и местами почти телеграфное. Редкость оценочных комментариев и целенаправленное столкновение «разноречий и разномыслий» создает ощущение некой нейтральности и объективности, хотя авторская воля проявляется как бы скрыто, в монтаже источников.

Сквозной сюжет книги касается литературного процесса, а вместе с ним и культуры в целом в их характерной связи с перестроечным возбуждением. По мере того как в «Новом мире» публикуется «Доктор Живаго», а в «Комсомольской правде» многомиллионными тиражами печатают «Как нам обустроить Россию», в стране нарастает яростная многоголосица. Полифоничность и смелость общественных дискуссий предстает совершенно потерянным в наше время искусством, утраченной добродетелью.

Не обходится и без чудовищных, поистине пронзительных деталей. Так, например, мало кто знает, что в день, когда СССР прекратил свое существование, в Москве прошел фестиваль русского палиндрома «А роза упала на лапу Азора». Между тем это многое, возможно слишком многое, объясняет.

«Из дневника Георга Мясникова, в то время второго секретаря Пензенского обкома КПСС:

Первая полоса „Правды“ и других газет без траурной рамки. На ней обращение... и портрет (266 кв. см) нового генерального секретаря ЦК КПСС и его биография. Звучит неуважительно (к покойному). Траурная вторая полоса. Портрет умершего (230 кв. см) и остальные официальные материалы. На третьей — речь генерального М. С. Горбачева. Своеобразие: ссылка на умершего только в первых четырех абзацах (упомянут и Андропов, но нет Брежнева), а в остальном — постановка задач, являющаяся повторением, но уже без ссылок. И даже в конце их нет. Очень торопятся с похоронами».

Юлия Крашенинникова. Особая забота. Что случилось с сельским здравоохранением в России. М.: Фонд поддержки социальных исследований «Хамовники»; Common Place, 2026. Содержание

В 1982 году в Пермской области горячая вода была только в 0,3% сельских фельдшерско-акушерских пунктов, а центральное отопление — в 10,5%. Сорока годами позже сотрудница одной из участковых больниц рассказывала, что губернатор перед выборами пообещал им сделать туалет. Обещанных денег в результате не дождались, и туалет пришлось сооружать из подручных материалов — такой, что до его стен страшно было дотронуться, то есть проходят десятилетия, страна уже давно другая, проведено сколько-то реформ системы здравоохранения, однако в этих вот декорациях сохраняется немало вневременных сюжетов. 

Социолог Юлия Крашенинникова много лет изучала медицинские учреждения российских малых городов и деревень и посвятила этой теме большое исследование, отправной точкой для которого стало изучение последствий пандемии COVID-19: в книге «Особая забота» она прослеживает историю сельского здравоохранения от земских больниц до пандемии коронавируса и приходит к выводу, что многие его нынешние особенности — не последствия недавней оптимизации, а тяжелое наследие советской системы, которая и сама почти непрерывно находилась в состоянии реформирования. В СССР была создана разветвленная сеть сельских медицинских учреждений, возглавляемых центральной районной больницей. Сеть эту предполагалось постепенно расширять, чтобы устранить различия между городской и деревенской медициной, но примерно с 1960-х годов процесс пошел вспять: небольшие больницы начали закрывать или превращать в амбулатории, а врачебную помощь заменять фельдшерской. После распада страны эти тенденции расширились и углубились, и теперь жителям деревень и районных городков нередко приходится ездить к врачам за десятки километров. При этом государство с вниманием относится к строительству новых фельдшерских пунктов, но это отнюдь не означает, что там можно будет получить медицинскую помощь. Автор подробно анализирует и менее очевидные результаты последних реформ: цифровизация, как это ни смешно, увеличивает объемы отчетности, денежные выплаты по программе «Земский доктор» подчас способствуют оттоку, а не притоку кадров, а новые нормативы оказываются по множеству причин совершенно невыполнимыми. Понятно, что никакого готового рецепта исправления сельской медицины из такой книги почерпнуть невозможно: она посвящена прежде всего тому, как воплощаются в жизнь далеко не всегда рациональные государственные решения и каким образом врачи, фельдшеры и руководители больниц приспосабливаются к постоянно меняющимся правилам.

«Антропологическая оптика показывает, что государственные меры развития этой сферы далеко не всегда имеют запланированные результаты и на местах воспринимаются медиками по-своему. Примеров этому в полевых материалах можно найти много. Цифровизация рабочих процессов вместо блага выглядит как способ усиления контроля. Врач общей практики в районной поликлинике по факту превращается в терапевта, а терапевт сельской амбулатории — во врача общей практики. Денежные выплаты, призванные привлечь в село медиков, также стимулируют их отток. Фельдшеры считаются равноценной заменой врачу, хотя государство поощряет их выплатами в два раза меньшими по размеру, и так далее. В целом реалии жизни ЦРБ и ее сельских структурных подразделений, а также рабочей рутины их сотрудников представляют собой сложный компромисс между имеющимися ресурсами, нормативами и здравым смыслом».

Стив Тиббл. Армии крестоносцев: 1099–1187. М.: Альпина нон-фикшн, 2026. Перевод с английского Максима Коробова. Содержание

Недавно кто-то положил на могилу Егора Летова свиную голову, на которой предварительно написал девиз крестоносцев «Deus vult» — «[Такова] воля Божья». Мы теряемся в догадках и интерпретациях того, что этим хотел сообщить автор выступления, однако знаем, что в наши дни этот лозунг охотно используют американские альтрайты и их пособники по всему миру. Так они подчеркивают свою преемственность с теми, кто когда-то с оружием в руках пошел на передовую священной расовой войны между Западом и Востоком, цивилизацией христиан и цивилизацией мусульман.

Именно так себе представляют крестовые походы те, кто знаком с их историей лишь по не очень качественным кинофильмам и компьютерным играм. Открыв книгу английского историка средневековых войн Стива Тиббла, они, вероятно, испытают сильное разочарование, поскольку выяснят: в рядах крестоносцев сражались и арабы, а по другую сторону весьма подвижной линии фронта воевали христиане. Да и вообще участники тех событий не особо ощущали эту череду столкновений как цивилизационную войну.

Согласно Тибблу, за религиозным противостоянием, которым принято объяснять крестовые походы, скрывались куда более фундаментальные конфликты. Во-первых, средневековый Ближний Восток полыхал из-за давнего противостояния оседлых и кочевых народов. Во-вторых, из-за климатических изменений степи стали менее пригодными для обитания, поэтому кочевники массово устремились в более плодородные края. Таким образом, характер войн, в которые вклинились европейцы, определялся в том числе двумя явлениями, актуальными и в наши дни: ухудшением экологии и массовой миграцией. Вот и все, никакой романтики и «Убивайте всех, Господь своих узнает». В общем, чтение качественное и отрезвляющее.

«Оседлые общества региона имели преимущество в производительности и технических достижениях. Несмотря на пристрастие летописцев к разговорам о „кочевых ордах“, на стороне автохтонов было и превосходство в численности населения (по крайней мере, с точки зрения совокупной демографии): оседлые общества способны поддерживать гораздо более высокую плотность населения. Но при всем изобилии ресурсов эти общества оставались инертными, громоздкими и (в том, что касалось большинства людей в них) в значительной степени демилитаризованными. Оседлые общества располагали большим объемом ресурсов, но при этом демонстрировали поразительную уязвимость в ситуациях, при которых рушились их сложно устроенные системы социальных связей. Этим людям всегда было что терять».

Джон Берроуз. Знаки и сезоны. СПб.: talweg, 2026. Перевод с английского Марии Славоросовой. Содержание. Фрагмент

Американским Пришвиным однажды назвал Джона Берроуза (1837–1921) выдающийся исследователь и популяризатор натурфилософской литературы Аркадий Автандилович Каркадия (1917–2022). Убедиться в справедливости этого сравнения могут читатели «Знаков и сезонов» — книги, автор которой знает, какова на вкус мэнская береза (хотя славится этот штат клоуна Пеннивайза прежде всего соснами), где поздней осенью предпочитает жить сова, одна из его многочисленных зимних соседей, и охотно рассуждает о том, какую волю воображению дарует набухшая почка.

Обликом же и здоровой любовью к родному краю Берроуз больше походил на Уолта Уитмена, которому он, к слову, посвятил отдельную книгу. Этот образ замечательно запечатлен в цветном фильме 1919 года «Один день с Джоном Берроузом». Из него же можно узнать, что Джон Берроуз очень любил детей, а не только деревья, животных и море. А больше животных, моря, деревьев и детей он любил наблюдать за всеми этими совершенно разными, но объективно примечательными явлениями окружающей среды, порой прекрасной, порой ужасающей.

«Есть у нас птица-паразит — воловья птица, или коровий трупиал, получившая это прозвище потому, что она гуляет среди пасущегося скота и ловит насекомых, потревоженных могучими шагами коров и волов; эта птица — враг своих меньших пернатых собратьев. Она подбрасывает яйца в гнезда воробьев, юнко, виреонов и древесниц, и, как правило, птенец воловьей птицы единственный в гнезде достигает зрелости. Либо из яиц законной хозяйки вовсе не вылупляются птенцы, либо их вытесняет из гнезда паразит — в буквальном или переносном смысле».