Пределы гнева, положенные человеку: книги недели

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Маршалл Салинз, Фредрик Генри-младший. Новая наука заколдованной вселенной. Антропология большей части человечества. М.: Издательство АСТ, 2026. Перевод с английского Анастасии Мартыновой под редакцией Андрея Туторского. Содержание, фрагмент

Антрополог Маршалл Салинз посвятил жизнь тому же, чем занимались другие классики дисциплины, — демонстрации, что так называемые примитивные общества организованы ничуть не менее сложно, а в чем-то даже сложнее, чем общество людей современных, однако в этой демонстрации он был особенно радикален и настойчив. Вероятно, поэтому его идеи, в частности концепт «обществ первоначального изобилия», вдохновили таких радикальных мыслителей, как Хаким Бей и Джон Зерзан, а еще чуть менее экстравагантных, но тоже критических, как Дэвид Грэбер, с которым у Салинза есть совместная книга «О королях» (см. рецензию).

«Новая наука» вышла в 2022 году, уже после смерти автора, и, похоже, является самой радикальной из его работ. Ученый рассказывает о представлениях «большей части человечества», которым свойствен имманентизм — т. е. вера, что боги и духи не живут в некой трансцедентной заоблачной реальности, а присутствуют здесь и сейчас в человеческой повседневности. Буквально — они сейчас с нами в этой комнате. Анализу посюсосторонних нечеловеческих иерархий, логике их организации и посвящена книга.

Впрочем, ставки автора выше просто анализа, Салинз утверждает, что «заколдованный» взгляд на мир не только не менее истинный, чем взгляд расколдованный, но и что, в конечном счете, никакой расколдованности не существует (другая популярная формулировка примерно той же мысли — «мы никогда не были современными»). 

«Мы смотрим телевизор, передающий нам с помощью каких-то необыкновенных сил изображения людей и вещей, которые мы считаем реально существующими, реальные люди и образы — но, как на сюрреалистической картине Рене Магритта, даже это не трубка. С точки зрения субъективных ощущений насколько это отличается от людей, вещей и событий, которые мы видим во сне — и которые достаточно реальны, когда мы видим сон?»

Телевизор — тот еще кошмар, конечно, но тут уже читателю придется самому решить, чем война и президент в телевизоре отличаются от чудовищ, явившихся во сне, и не лукавит ли знаменитый антрополог, если не говорить о чем-то более неприятном, чем лукавство, скажем, об интеллектуальной нечестности.

Борис Гройс. Александр Кожев. Интеллектуальная биография. М.: Ад Маргинем Пресс, 2026. Перевод с английского Андрея Фоменко. Содержание

Любой, кто открывал тексты Александра Кожева, например книгу «Атеизм», знает, что этому необычному во многих отношениях русско-французскому философу свойственен весьма гипнотический стиль. Начиная с простых и очевидных, казалось бы, тезисов, он возводит сложное концептуальное здание, которое кажется пугающе неопровержимым. Очевидно, под гипнозом этого стиля — и его мрачного содержания — находилась целая плеяда французских авторов, определивших XX век и сохраняющих влияние в новом тысячелетии. Батай, Лакан, Бретон, Мерло-Понти посещали легендарный кожевский семинар по Гегелю, а среди тех, на кого повлияли записи этих встреч, числятся, например, Камю и Сартр.

Что важнее и интереснее всего, Кожев был не кабинетным теоретиком, но кабинетным практиком. Исходя из сделанных выводов о самоотрицающей сущности человека и конце истории, который наступит через утверждение вселенской империи, Александр Владимирович этот конец неуклонно приближал, занимаясь чиновничьим трудом. Для этого он живо участвовал в создании панъевропейских структур и, например, разрабатывал соглашение о тарифах, которое лежит в основе Евросоюза. Собственно, на совещании протооргана ЕС он и умер в 1968 году.

Борис Гройс пересказывает ключевые идеи Кожева бегло и близко, практически сливаясь с предметом своего исследования, — и, кстати говоря, схожая ясность стилей обоих авторов этому слиянию способствует. Лишь в конце книги биограф касается вопросов искусства, представляющих специальную область его интереса: выясняется, что Кожев дополнял свою философскую практику фотографическими экспериментами. В целом книгу можно отрекомендовать как доступное введение в идеи мыслителя, который явно не утратил своей актуальности и чьи тексты при этом никак нельзя счесть простым чтением.

«Для Кожева, как мы уже убедились, быть человеком означает хотеть не быть человеком. Человек — единственная в мире вещь, способная хотеть быть тем, чем она не является. Следовательно, люди полностью реализуют свою человечность, только если следуют антропогенному желанию — желанию не быть людьми. Люди практиковали это желание на протяжении всей своей истории, но они делали это, потому что заблуждались в своей самооценке: они верили, что могут практиковать магию, что смогут после смерти стать ангелами. В конце истории люди понимают свое истинное место в мире и удовлетворяются им. В этом смысле они перестают быть людьми».

Роман Шмараков. Немного чумы. СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2026. Содержание, фрагмент

Роман Шмараков о своем художественном творчестве распространяться не любит, об отдельных произведениях отзывается критически, однако в последние годы книг появляется все больше, и в самой новой из них вы найдете собрание рассказов, написанных за последние двадцать пять лет. Мы к Роману Львовичу относимся предвзято, поскольку он нам очень нравится, поэтому будем немногословны: рассказы прекрасные, похожие понемногу на все, чем увлекается автор: на античную прозу, возрожденческую новеллистику, А. С. Пушкина и т. д. Большого жизнеподобия и назидательности искать в них не стоит, это упражнения в стиле и искусство ради искусства, а не очередная попытка осчастливить читающую публику откровениями разного рода, что многим придется не по вкусу, а многим — наоборот.

«Сидоров еще клубился в своей комнате, повременно разражаясь молниями, когда в „Вопросах палеонтологии“ выступила незнакомая женщина с пересмотром выводов „Палеонтологического Меркурия“: именно в одном из обломков, описанных молодым наглецом, она опознала медуллярную кость, из чего вывела, что Сидоров был молодой самкой, уже откладывавшей яйца. Отсюда ее внимание перешло на теменной гребень, который у Сидорова тоже был. То, что гребень обнаружен у самки, женщина из „Вопросов палеонтологии“ не сочла однозначным доводом в пользу того, что он использовался для терморегуляции: ничто не мешает ему играть свою роль в брачных играх, поскольку мы давно и хорошо знаем, что в сфере таких украшений половой диморфизм проявляется далеко не у всех динозавров. Она сожалела, что мы не знаем, в какие цвета этот гребень был окрашен, но выражала надежду, что дальнейшим экспедициям посчастливится обнаружить отпечаток мягких тканей (Сидоров вспомнил почти новый пиджак, в котором его хоронили), и мы сможем узнать больше об этом грациозном обитателе среднерусских лесов. После этого Сидорова пустились исследовать все. Он дошел до пределов гнева, положенных человеку, и теперь в молчаливом презрении смотрел на то, как очередной аспирант, вымещающий на костном материале неприязнь к научному руководителю, пускается сравнивать его со страусом и крокодилом».

Давид Маркиш. Мальчик Юра. Тель-Авив: Издательство книжного магазина «Бабель», 2026

«Я русский интеллигент. В России изобретена эта кличка. В мире есть врачи, инженеры, писатели, политические деятели. У нас есть специальность — интеллигент. Это тот, который сомневается, страдает, раздваивается, берет на себя вину, раскаивается и знает в точности, что такое подвиг, совесть и т. п. Моя мечта — перестать быть интеллигентом», — признавался сам себе в дневнике заглавный герой новой книги Давида Маркиша — «мальчик Юра», то есть Юрий Олеша. 

Тому, как тяжело дается русскому интеллигенту избавление от этого врожденного недуга, и посвящена повесть Маркиша, в которой документальная правда перемешивается с вымыслом, а заодно перемешиваются фигуры автора и его персонажа. Жизнь Олеши — от детских успехов на футбольном поле через охваченную гражданской войной Одессу к короткой писательской славе, эвакуации в Туркменистан и смерти в полузабвении — уложилась в двести страниц, но страниц, как говорится, густых, плотных, наполненных и печалью, и характерной иронией.

Творческими стараниями Маркиша автор «Зависти» предстает не святым и тем более не злодеем, а одним из многих людей, которым не нашлось особого места в этом мире, изувеченном кровопролитиями и тиранией, — так называемым русским интеллигентам.     

«В последний год Юра все пристальней вглядывался в вечность, расположенную на расстоянии вытянутой руки. Что там, на Том берегу? Ныло сердце, одышка мешала ходить. Жизнь на этом свете, на этом берегу вдруг обернулась привычкой, как дыханье, как утренняя чашка кофе из рук Оли. Будущее, погрязшее в тумане, не прятало в себе ничего — ни подвигов, ни славы. Слава прошла, рассеялась, как птичьи трели в глуби дальнего леса. Тутанхамон знаменит своей золотой погребальной маской, а Юра — „Толстяками“ и „Завистью“. Юра знал себе цену и место в колумбарии русской культуры и не дивился ничему».

Мухаммед Зефзаф. Еще одна попытка выжить. Чечерск, М.: Common Place, 2026. Перевод с арабского Бориса Чукова

Если вы внимательно читаете «Горький», то у вас есть как минимум одно преимущество перед теми, кто «Горький» читает невнимательно: вы знаете, кто такой Мухаммед Зефзаф. Для остальных же напомним: Мухаммед Зефзаф — классик марокканской литературы, которого нередко называют едва ли не ее создателем. 

На русском языке роман «Еще одна попытка выжить» впервые вышел в 1988 году, когда литературу народов, пострадавших от империализма, у нас еще издавали, но ее уже никто не читал, отдавая предпочтение видеосалонам с фильмами «Тыквоголовый» и «Байкерши в городе зомби». Ничуть не преуменьшая культурной значимости этих картин, хотим отметить, что советский, а затем постсоветский читатель многое потерял, перестав знакомиться с авторами, подобными Зефзафу: это проза отнюдь не официозная, а настоящая, правдивая; пусть она рассказывает о далеких от нас краях, однако действительность в ней до боли знакомая: произвол людей, наделенных властью, насилие как норма сосуществования, непреодолимая пропасть между «элитами» и «простым народом», ну и прочие приметы человеческой неустроенности.  

Подросток Хамид торгует газетами и потому знает все закоулки своей маленькой вселенной больших несчастий. Как и положено подростку, он замышляет восстание против современного мира. Но, разумеется, мало что у него из этого выйдет. 

«Американские военные продолжали горланить песню. Один из них схватил бутылку пива и вылил ее содержимое на голову приятеля. Тот тяжело встал, с трудом удерживаясь на ногах. Его военный мундир заливало пенящееся пиво. Он схватил обидчика за грудь и принялся трясти его. Пение оборвалось.

Все вокруг оставили еду и с любопытством наблюдали за происходящим.

— Так начинается драка, — меланхолично заметил Хамид.

— Как раз то, что нам надо, — с живостью откликнулся мальчишка-разносчик. — Я давно хотел полюбоваться поединком ковбоев.

— Если драка начнется, она обязательно кончится кровью.

— Чего их жалеть? Хоть бы все они сдохли!»