Ожидать радость

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Жиль Греле. Теория одиночного мореплавателя. М.; Пермь: Ад Маргинем Пресс; HylePress, 2025. Перевод с французского Артёма Морозова. Содержание. Фрагмент

«Теория одиночного мореплавателя» — антифилософский проект, и, начиная разговор об этой книге, нельзя не сказать о другом проекте, повлиявшем, очевидно, на интеллектуальное предприятие Жиля Греле. Речь идет о не-философии Франсуа Ларюэля, к которому, как, видимо, и ко всем остальным своим учителям, Греле испытывает противоречивые чувства — смесь благодарности и презрения. Во всяком случае, в книге Греле лишь однажды упоминает Ларюэля именно в таком ключе — мол, проект казался интересным, но по вине Ларюэля из радикального предприятия выродился в нечто компромиссное — и вместо не-философии получилась философия нестандартная. 

Тем не менее следы Ларюэлевской мысли видны в «Теории одиночного мореплавателя» невооруженным глазом, поэтому для начала следует сказать несколько слов о ней. В работе «Биография ординарного человека» Ларюэль проделывает любопытный ход-перевертыш: ставит на место «реального»/«единого» самого человека, а весь остальной мир возникает уже на следующем шаге. При этом субъект (не путать с «человеком») пребывает в иллюзии, поскольку мир оказывает сопротивление, в первую очередь навязывая мышление, детерминированное «старшинствами» (Власть, Язык, Сексуальность, История и т. д.). Одним из таких старшинств оказывается и философия.

Любопытно, что, судя по формулировкам, буквально совпадающим с формулировками Ларюэля, место единого у Греле занимает не человек, а Бретань, полуостров на северо-западе Франции, вблизи которого вот уже больше десяти лет мыслитель и совершает свое одиночное мореплавание («Бретань сопротивляется миру»; «Бретань определяет мир в последней инстанции»). Вообще Бретань появляется в тексте внезапно, но та настойчивость, с которой этому месту (скорее в символическом ключе, поскольку Бретань, разумеется, не равна конкретной территории) придается характер спасительного, заставляет вспомнить о дугинском катехоне, удерживающим мир от апокалипсиса и расположенном, вероятно, где-то на Донбассе. Однако Греле не призывает к насилию, да и вообще весьма скептически относится к бретонским борцам за независимость. Что и неудивительно: было бы странно слышать политические лозунги от человека, который стремится не спасти мир, а спастись от мира.  

Первая часть манифеста Греле, собственно, и носит соответствующий подзаголовок — «антиполитика», тогда как вторая часть, которую очень условно можно назвать практической, названа «антиэротикой». 

*

В целом «Теория одиночного мореплавателя» вписывается в традицию текстов об уходе из человеческого общества с его извечными проблемами, которые Греле обобщает термином «светскость» — ложь политиков, алчность торгашей (отдельное место здесь уделено «метафизике менеджмента»), нехватка благодати. В этом смысле не так уж важно, куда именно уходить — в лес, в монастырь или в одиночное мореплавание, — но давайте рассмотрим представленный мыслителем инвариант ухода чуть более детально. 

Этот инвариант выстраивается вокруг двух ключевых понятий — мирозатворения и радикализации. Мирозатворение, по сути, является синонимом погружения в светскость, предающего человеческое одиночество в (обреченной на провал) попытке избавиться от меланхолии (которую можно лишь пересекать, подобно морю). Есть еще радикальное мирозатворение, в идеологической плоскости ведущее к консерватизму, а также мирская радикализация, которая, в свою очередь, приводит к нигилизму с его многочисленными, включая терроризм, проявлениями. Единственный верный вариант — радикализация без привязки к миру, которая у Греле связывается с ангелизмом. 

В каком-то смысле этот ангелизм максимально конкретен: Греле буквально критикует человеческие руки, с помощью которых человек обменивает пустоту на светскость, так сказать, крафтит мирозатворение. На месте (конкретных) рук, по Греле, должны появиться (метафорические) крылья. 

За счет чего же достигается этот, выражаясь терминами мыслителя, спасительный мутизм? Чтобы это понять, следует обратиться к придуманной Греле дисциплине — ерэтике (еретической этике). Она включает в себя как ряд необходимых практических операций, так и некоторое количество предписанных правил. О первом мы уже так или иначе сказали: море, которое нужно пересекать на парусной лодке, понимаемой как мобильный финистер. Финистер (букв. «край земли») — самый западный, прилегающий к морю, департамент в Бретани; Греле же использует это слово, чтобы обозначить «устройство по провоцированию благодати», помогающее оторваться от мира. 

Что же касается правил, тут все достаточно просто: от человека, отказывающегося от мира, требуется скудность, которая противопоставляется как богатству, так и нищете, особый тип речи, своего рода формульность, освобождающая возможность для молчания, а также способность ожидать радость и удерживаться в ожидании. На последнем хочется остановиться отдельно. В этом месте Греле, избегая прямого разговора о Боге, отсылает к работе религиозной мыслительницы Симоны Вейль «Тяжесть и благодать». Согласно Греле, способность удерживаться в ожидании радости ведет к возможности регулировать тяжесть, осуществляя своего рода покушение на благодать, которая эту тяжесть рассеивает. У Вейль, отметим, благодать не рассеивает тяжесть, а лишь занимает освободившееся от тяжести место, что, впрочем, также становится возможным благодаря своеобразной поведенческой аскетике. 

Интересно, что в одной главе «Тяжести и благодати» Вейль пишет о рычаге, устройстве, помогающем подняться, приблизить ту самую благодать, и под рычагом мыслительница понимает не что иное, как крест. У Греле тоже есть рычаг. Вернее, он использует слово «хендж» — доисторическое сооружение, образующее ограждение, — почему-то в примечании указывая на связь этого слова с латинским vectio, обозначающим перемычку или рычаг, хотя этимологически «хендж» скорее отсылает к подвешиванию и петле. Греле пишет, что хендж — это и есть Бретань. Не можем не отметить, что гностическая Бретань Греле в каком-то смысле действительно напоминает крест — она причиняет страдание в мире (Вейль: «Никто не желает креста»), но обещает освобождение за его пределами.

*

Греле настаивает на антибиографическом характере своей работы, с одной стороны, понимая под этим порочность речи о самом себе, но, с другой — учитывая, что любая речь в некотором смысле таковой речью и является. Этим можно объяснить скупость сведений непосредственно об опыте одиночного мореплавания — предприятии, одно только название которого захватывает воображение. Однако некоторые сведения личного характера Греле все же приводит — о том, сколько суммарно часов за время своего мореплавания он провел на суше (спойлер: крайне мало), о том, как выглядит его лодка, а также, например, о своей любви к социальной сети Twitter (ныне X), которая закончилась в 2022 году. 

Греле наделяет твиттерскую речь той самой формульностью, способностью «стирать светскость», которая, по его мнению, в конечном счете выродилась в «ультрасветскость». С последним сложно не согласиться, однако удивительно, что мыслитель понял это только в 2022 году, тогда как, например, Марк Фишер писал о необходимости исхода из этой соцсети почти десятилетием ранее. Когда сталкиваешься с подобным запозданием, поневоле задумываешься о том, что же все-таки лучше — пытаться изобрести другую политику или выход из этой самой политики. Это различие имеет некоторую традицию. К примеру, за выбор второй стратегии критикует Джорджо Агамбена операист Паоло Вирно в опубликованном посмертно интервью: 

«Агамбен, к сожалению, совершенно слеп в политике, он анализирует политические тексты — например, тексты Карла Шмитта — очень интересным образом, но у него совсем нет политического инстинкта. Иными словами, он не способен ухватить данную реальность в перспективе ее преобразуемости, посмотреть на нее с точки зрения ее возможного изменения». 

В этом смысле и Ларюэль, и Греле оказываются достаточно близки к Агамбену — и их тоже можно критиковать за нежелание изменить текущую политическую ситуацию. Но станем ли мы критиковать кого-либо за такое нежелание, учитывая, с какими новостными заголовками приходится сталкиваться обитателям мира каждый день? Может быть, возвращаясь к истории Марка Фишера, попытка выйти из  политики действительно способствует тому, чтобы избежать самоубийства, о чем в другом месте как раз и пишет Греле: 

«Навигация по меланхолии в равном удалении как от любящих жизнь весельчаков <…>, так и от цинизма самоубийц по жизни». 

Может быть, смельчакам, желающим разбираться с политикой, стоит присмотреться к ангелизму одиночного мореплавателя — с тем, чтобы взять из его текста ряд практик для жизни в обществе (и только в обществе). 

*

Однако самый сложный вопрос, перед которым ставит нас плавающий по морю бретонец, — не вопрос об исходе из политики, а вопрос о своего рода исходе из эротики, о необходимости связи с человеческим другим. Греле пишет, что финистер является сексуальным, говорит об «эякуляции Бретанью», и, может быть, это самое проблемное место книги, потому что, сколь бы поэтичной ни была образность этих строк, в нее просто-напросто сложно поверить, да и непонятно, чем двоица человека и лодки лучше двоицы человека и человека. Впрочем, как говорится, не попробуешь — не узнаешь. 

Другой наклевывающийся вопрос связан с формой эскейпа. Подход Греле претендует на универсальность, однако кажется, что уход из мира может осуществляться не только на море, но и в джунглях (и тогда финистером будет служить не выходящий в море полуостров, а, предположим, гора), полях, заброшенных деревнях или даже в городе — этом радикализированном средоточии светскости. Современный мир все больше способствует атомизированности человека в городской среде, а раз так, то и не представляется совсем уж невероятным, что в скором времени свою «Теорию одиночного городского жителя» напишет какой-нибудь, к примеру, мигрант, отказавшийся играть по правилам тусовок разной степени локальности.