Чумак и Кашпировский остались: книги недели

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Валерий Подорога. Элементы литературы. М.: Common Place, 2026. Содержание. Фрагмент

«Мимесис», основной исследовательский проект Валерия Подороги (1946–2020) был посвящен аналитической антропологии литературы: автор изучал, как устроены произведения Гоголя, Достоевского, Андрея Белого, Платонова, Шаламова и др. и что происходит с нами, так называемыми читателями, попадающими в созданный писателем мир. «Элементы литературы» — седьмая и последняя книга этого большого исследования. В ней Валерий Александрович уделяет меньше внимания анализу отдельных авторов и пытается разобраться, из каких элементов складывается литературный опыт. Элементы эти стороннему наблюдателю, скорее всего, покажутся непривычными, если не произвольными: это страх, мимесис, тело, фигуры, сон, движение, произведение (привычных сюжета, композиции, стиля и т. п. вы там не найдете). Подорогу интересуют основополагающие способы человеческого восприятия, которые использует и преобразует литература, и для их объяснения он переходит от художественных текстов к психоанализу, философии и даже к материалам из области этологии.

Например, глава о страхе начинается с норвежского водоворота Мальстрем и знаменитого рассказа Эдгара По о человеке, которого на загадочном корабле неуклонно затягивает в морскую бездну. Перед гибелью герой неожиданно перестает паниковать и начинает с любопытством наблюдать за водоворотом: Подорога рассматривает это как переход от ужаса к созерцанию, а затем обращается к Кьеркегору и другим философам, писавшим о страхе и головокружении перед бездной. А в главе о мимесисе осьминог, умеющий подражать окружающей среде, выступает наравне с Гегелем и Рене Жираром: подражание понимается здесь гораздо шире, чем воспроизведение действительности из аристотелевской «Поэтики» и бесконечно пересказывающих ее учебников.

Назвать философский язык Подороги легкодоступным наш нефилософский язык не поворачивается, чтение его трудов требует не только усидчивости, но и подготовки, знакомства с идеями автора и широким кругом источников, но потраченные усилия будут, вне всяких сомнений, вознаграждены сторицей.

«Произведение всегда имеет больший ресурс смысла, нежели автор или читатель: читатель не знает того, что знает автор, но и автор не знает, что знает читатель. Вот почему чтение не принадлежит ни автору, ни читающему, оно относится к полю произведения: не кто-то читает, а что-то читается. Чтение делает литературу событием».

Роберт Эванс. Парень остается в картине. СПб.: Найди лесоруба, 2026. Перевод с английского Полины Пышониной. Содержание

В случае Роберта Эванса тезис о том, что жизнь подражает искусству, требует оговорок: разобраться, кто за кем следует, тут достаточно сложно. Сын гарлемского дантиста попал в Голливуд по воле случая, но быстро выяснилось, что он и киноиндустрия созданы друг для друга. Начав как актер, в середине 1960-х Эванс возглавил кинопроизводство Paramount, чем спас студию от банкротства. С его именем связаны такие хиты, как «Ребенок Розмари» и «Крестный отец». Однако в 1980-е карьера звездного продюсера пошла под откос: сначала скандал с торговлей запрещенными веществами, затем его имя упоминалось в связи с заказным убийством продюсера Роя Рэдина, хотя обвинений в убийстве Эвансу в итоге не предъявили. По законам плутовского романа за падением последовал блистательный камбэк: в 1990-е Эванс вновь заявил о себе и выпустил мемуары, сюжет которых, как справедливо замечает аннотация, способен дать фору любому кино.

Книга читается как авантюрный роман, причем главный источник обаяния — сам рассказчик, жуткий нарцисс и удивительный жонглер человеческим вниманием; не случайно Эвансом увлекались и в некотором смысле учились у него мастерству иллюзий такие люди, как Орсон Уэллс и Константин Эрнст. Всем поклонникам Голливуда времен его могущества тоже будет трудно устоять перед записками гениального антрепренера.

«Весь последний час я провел на телефоне с агентом Марлона Брандо, адвокатом Марлона Брандо и менеджером Марлона Брандо в попытках убедить Марлона Брандо прилететь из Лос-Анджелеса в Нью-Йорк на мировую премьеру „Крестного отца“.

Он никогда в своей жизни не ходил на премьеры. Тем не менее пару месяцев назад он согласился озарить своим присутствием премьеру „Крестного отца“. Это должен был быть его „плевок в рожу“ всему миру — возвращение короля.

Кто бы мог подумать! Счастье длилось недолго. Анна Кашфи — чокнутая бывшая жена Марлона — похитила их сына Кристиана. Марлон слился. За два дня до премьеры Кристиана нашли. Люблю запах драмы. Драма должна работать на меня.

Только один человек мог убедить Брандо прийти на премьеру — психиатр Кристиана. Я ждал ее звонка (...)»

Алиса Ивановна Порет (1902–1984). Живопись, графика, фотоархив, воспоминания. М.; СПб.: Галеев-Галерея; Музей ОБЭРИУ, 2026. Автор-составитель Ильдар Галеев. Содержание

Художницу Алису Порет обычно вспоминают в связи с именами Павла Филонова, чьей ученицей она была, и Даниила Хармса, который был в нее влюблен и в чьих записях она неоднократно появляется. Это, конечно, несправедливо. Алиса Ивановна — персонаж совершенно самостоятельный, чья квартира была настоящим эпицентром ленинградской культурной жизни. Как отмечает составитель и автор вступительный статьи к сборнику, Порет не просто принадлежит ХХ столетию, но относится к числу тех, «кто питал и обогащал эту эпоху, внося свои интонации и обертоны». Настоящее издание помогает эти обертона в полной мере расслышать. В него вошли воспоминания рисовальщицы — сам по себе крайне интересный документ, затыкающий за пояс любой современный автофикшн, а также мемуары людей, которые Порет знали. Но, пожалуй, главное и доселе невиданное сокровище этого альбома — фотоархив с комментариями самой художницы, который дополняют ее произведения в диапазоне от графики до проектов книг.

«„У вас совсем античное лицо“, — сказал вдруг рядом со мной голос Д. И. „Это вам кажется, потому что глаза закрыты и это похоже на статую. Д. И., простите меня, но я должна теперь отдохнуть, вы видели, что сегодня было“. Я встала, чтобы проститься, тут Д. И. обнял меня каким-то неловким жестом (как это делают мальчишки, а потом сразу дают тумака) и, сказав: „Я люблю вас больше своей матери“, выбежал из комнаты. Неожиданные слова, с которыми неизвестно что было делать. Было чувство, что стрелка переведена, и неизвестно куда. К телефону я не подходила. Наконец Д. И. как-то к нам прорвался, дома никого не было, и, сильно волнуясь, так, что руки дрожали, протянул мне свое кольцо (оно мне всегда не нравилось — опал, окруженный бриллиантиками) и сказал, что пришел со мною обручиться — поменяться кольцами, — взамен просил мое с бирюзой. Я никогда не видела его в таком нервном и жалком состоянии. Мне нужно было ему честно сказать правду, но я этого не сделала».

Мартин Гилберт. Праведники. Невоспетые герои Холокоста. М.: КоЛибри, 2026. Перевод с английского Александра Коробейникова. Содержание

Книгой, которая «доказывает, что обобщать что-либо о народе — ложь», назвал «Праведников» Мартина Гилберта узник Яновского лагеря смерти Леон Уэллс (Великер). Речь в ней идет о Праведниках народов мира — неевреях, которые, рискуя жизнью, спасали евреев на оккупированных нацистами территориях. С 1963 года сотрудники института Яд Вашем признали праведниками около тридцати тысяч человек, и каждый год эта цифра растет.

В книге рассказываются истории лишь некоторых из них — Гилберт стремился не столько подробно реконструировать отдельные биографии, сколько охватить как можно более широкую географию, чтобы, очевидно, подчеркнуть если не мировой, то всеевропейский характер этого явления, широкой публике известного прежде всего благодаря фильму Стивена Спилберга «Список Шиндлера».

В хорошем смысле слова пафос гилбертовских «Праведников» понятен: это книга о том, что «спасший одного спасает весь мир». Однако ценна она не только этой моралью, общеизвестность которой, увы, мало способствует ее повсеместности, но и документальным материалом, собранным Гилбертом — одним из ведущих историков Второй мировой войны вообще и Холокоста в частности.

«Поляков, которые рискнули жизнями ради спасения евреев, действительно было исключительно мало. Но они были во всей Польше — в каждом городе и местечке. Мемориал в лагере смерти Белжец призван почтить память не только 600 000 евреев, но и 15 000 поляков, которые „пытались спасти евреев“. Примерно в тысяче городов и сел — часто в очень маленьких, через которые современные туристы проезжают без остановки, не обращая на них никакого внимания, находились отдельные люди, а то и целые семьи, готовые оказать помощь евреям.

Владислав Мисюна во время войны жил в городе Радоме (Центральная Польша, Мазовецкое воеводство). В 1941 году ему было 18 лет. „Он пошел даже вопреки человеческой природе, — пишет Барух Шарони, который служил в комитете Яд Вашем по признанию Праведников, — когда решил умышленно заразиться ужасным кожным заболеванием, чтобы пойти к польскому врачу и получить лекарства, которыми затем поделился с еврейской девушкой, что спасло их обоих“».

Джозеф Келлнер. Дух социализма: культура и вера на излете советской эпохи. М.: Новое литературное обозрение, 2026. Перевод с английского Владислава Третьякова. Содержание

Знавали мы одного человека, который учился на религиоведа и, когда отведенные ему годы обучения подошли к концу, спешно взялся за написание диплома на тему «Проблема премортального воцерковления на примере пациентов хосписа X». Для этого он, будучи сторонником полевых исследований, устроился в тот самый хоспис X, чтобы облегчить остатки дней его постояльцев социологическими вопросами. Надо ли говорить, что ничего дельного из этого, насколько нам известно, не вышло.

Данный кейс мы вспомнили не для красного словца, а потому что Джозеф Келлнер взялся проделать то же самое, но с двумя поправками. Во-первых, пациент давно мертв. Во-вторых, пациентом был не отдельный человек, а целая страна, причем самая большая в мире. Опыт, как ни странно, очень даже удался, но в наших краях книга будет интересна скорее тем, кто только начинает разбираться в гиперболизации так называемой духовности в последние годы существования страны победившего социализма и в странах, где социализму еще только предстоит победить.

Впрочем, и искушенному читателю приятно обнаружить своего рода знак качества в виде ссылок на труд нашего соотечественника Алексея Конакова «Убывающий мир: история „невероятного“ в позднем СССР». Ну и вот такие замечания «со стороны», несомненно, бесценны:

«Среди миллионов зрителей Чумака многие выбирали именно его, так как сеансы Анатолия Кашпировского казались им чересчур зловещими; его лицо было чрезвычайно мрачным, голос — слишком внушительным, а массовый гипноз — манипулятивным по своей сути. Другие на всякий случай смотрели и того и другого. Еще больше людей наблюдали за происходящим в немом изумлении, поражаясь отчасти самим Чумаком, но в гораздо большей степени — друзьями и соседями, которые охотно в него верят. Время так или иначе объединило их всех. В памяти почти всех советских людей, заставших 1989 год в сознательном возрасте, Чумак и Кашпировский остались символами эпохи, авангардом массового культурного движения, одухотворявшего последующие годы».

Лучше и не скажешь.