Остановка сновидения запрещена

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Валерий Подорога. Элементы литературы: Мимесис. Материалы по аналитической антропологии литературы. М.: Common Place, 2026. Содержание

Чтобы скрытое сделать нескрытым и сновидение очевидным, зримым, нужно обладать особым зрением, специализированным на близости и дали, четкости и резкости, цвете и фигуративности картинок сна. Причем зрением, обладающим необычными возможностями проникновения в глубь сновидения и полного воссоздания сновидческой реальности. Такое переживание мы можем назвать трансцендентальным сознанием сна. С другой стороны (о чем нельзя забывать), работа со сновидением — это использование техник воспоминания. И как же иначе, если все воспоминания и есть сновидения, а сновидения — только вспоминания о том, что нам снилось и что мы успели забыть настолько, что, вспоминая, мы их принимаем или за реально случившееся в прошлом, или, напротив, за когда-то приснившийся сон (и часто не в силах отличить одно от другого). Технологии забвения — вот что разрабатывает психоанализ, если быть действительно точным до конца. Сновидение устроено так, как если бы оно обладало трансцендентальной субъективностью. Единое эго дано в раздвое на активно действующие малые «я». А это значит, что предполагается изначальная раздвоенность структуры восприятия: есть тот, кто видит сновидение, но с точки зрения некоего персонажа сновидения, т. е. самого сновидца, и есть тот, кто всегда рядом, поверх и над — как свободный наблюдатель, ни во что не вмешиваясь, он все «видит» и держит под контролем. И их движение синхронизировано. Одним словом, трансцендентальный двойник, который является, если хотите, телом сновидения, тем телом, которое участвует в событиях сна и одновременно видимо с точки зрения другого «я», которое как будто не имеет тела, видит независимо от первого, но является безусловно нашим наблюдающим оком. Мы не можем «ухватиться» за своего двойника, отделить его от себя, не проснувшись. 

Рассмотрим схематично то, что я бы назвал топографией сновидного пространства.

Мы видим, что одно «я» находится внутри пространственных образов, составляющих другое «я», назовем его большим, которое движется за первым по поверхности сновидения с той же скоростью, как и первое, не отставая и не опережая. Если одно «я» (большое) все исключает из себя, высвобождает себя как бесконечную полость, пустое, но заполняемое пространство, то другое я (малое) находится внутри этого пространства в качестве изобразительного средства. Одно расширяет зону действия —  пространственные эффекты — «я-персонажного» или сужает, но тогда мы или становимся пленниками кошмара, или тут же просыпаемся. Во всяком случае, они не могут совпасть в сновидении. Мы говорим здесь о двойнике вполне условно, ибо это не столько двойник, сколько дополнительное я (малое), без которого невозможно сновидение. Только расщепленное эго (потому-то оно и названо трансцендентальным) и создает возможность драматизации, возможно, и будущего ритма рассказа: «…когда во время сновидения происходит раздвоение субъекта на лица, то психофизиологический порог должен служить, поскольку причиной раздвоения служат психические изменения организма, поверхностью излома субъекта». Тут важно отметить эту «поверхность излома», характерную именно для сновидного субъекта: где малое я расщепляет единство (дневное) бодрствующего эго, открывая себе оперативный простор. Вот эта поверхность и есть некая форма защиты, нечто вроде мембраны, через которую передаются разнообразные шумы и воздействия, там они глушатся (поглощаются), отражаются в эмоциональных всплесках внутри сновидного пространства. 

Идея движения для сновидения чрезвычайно важна. Сновидение есть движение, или во всяком случае эффект сновидения создается пересечением двух путей: «я-малого» и «я-большого». Одно «я», большое, движется по границе поверхности, разъединяющей сон и сновидение, другое «я», малое, движется как будто на изломе самой поверхности, оно и есть само сновидное тело. Первое «я» охраняет сновидение, оно — страж, второе «я» участвует в пластически-изобразительном процессе, хотя оно не является иным большому «я» по своей природе, а, похоже, является большим «я», только «вывороченным наизнанку». 

Можно сказать, что и то и другое составляют структуру сновидного эго (трансцендентального). И тогда можно предположить, что их движение будет синхронизировано, как бы оно ни различалось по цели и функции в сновидении: как движется мое «сновидное тело», где, куда, через что, насколько медленно или быстро, и как расширяется или сужается угол наблюдения за ним (если угодно, уровень второго внимания). «Я-большое» только наблюдает, «я-малое» страдает, испытывает боль, мучается кошмарами и т. п. «Я-большое» — чистое созерцание, «я-малое» пассивно и управляемо, оно зависимо от любого поворота сновидной перцепции, даже самой незначительной. Позиция же «я-большого» неизменна, всегда над, чуть в стороне, сбоку, не доходя. И самое главное: парадоксия сновидного опыта разрешается, когда «я-малое» исчезает, свертываясь обратным ходом в «я-большое», погружаясь в забытье сна, и мы спим, погруженные в глубокий «сон без сновидений». Или, напротив, «я-большое» свертывается в «я-малое» и толкает сновидца к пробуждению, часто под действием актуальности желания, кошмара, просто внешних помех. 

Но что такое сновидение, если понимать под ним сновидение, «видение» или определенный вид зрения, которым мы пользуемся, будучи внутри самого сновидения? Особый вид зрения, который позволяет нам, и это надо подчеркнуть, перемещаться с невообразимой быстротой (все пространственно-временные характеристики сновидения пока для нас условны). Мы видим, обладаем тем странным зрением, которое позволяет нам перемещаться в сновидении в зависимости от изменения направленности самого взгляда. А это значит, в свою очередь, что мой внутренний взгляд пассивен, и причем настолько, что я свободно перемещаюсь в так называемом пространстве сновидения: парю, пролетаю над-вверх-вдаль, совершаю невероятные перемещения и прыжки из одного места в другое, но и падаю вниз-вглубь-вверх. Не ощущаю препятствий для взгляда, ибо вижу то, что есть. В самом взгляде есть какая-то неведомая мне игра между актом зрения и тем, что я вижу. Я вижу, и все иллюзии зрения сохраняются, но вижу странным образом, вижу движением взгляда, само же движение, его начало, смысл и значение ускользают от меня. Но вижу ли я тогда? Вижу не я, не мое чувственное эго, а видит нечто, сам сон, или, точнее, я вижу сном. Я даже не могу сказать, что «вижу», скорее что-то видится. В таком случае и зрение в сновидении можно поставить под сомнение: оно не то, что мы имеем в виду, когда вспоминаем сновидение, говоря, что вот «я вижу сновидение, а в нем происходит то-то и то-то…». В сновидении мы не видим, нам мнится, что мы видим, на самом деле мы не видим ничего, да и не должны видеть. Что же происходит в сновидении? Видим ли мы все-таки или нет? Другими словами, есть ли возможность сравнить обычный акт зрения со сновидным? Ответ, думаю, найдется. Первое и самое главное определение сновидной реальности — кажимость, а это значит, что в сновидении нет ничего, что было бы сопоставимым в визуальном значении с обычным зрительным актом. Кажимость определяет мое отношение к тому, что якобы «я вижу» во сне, но вижу ли я там и что я вижу — вот в чем вопрос. Хотя сновидный объект мнится видимым, следовательно, существующим, я не вижу его, ведь я не имею возможности быть к нему ближе, причем настолько, чтобы удостовериться в его существовании, я же не могу до него дотронуться. Кажимость — это и есть качество того, что существует, не будучи чувственно доступным, то, что не имеет с нами со-равного бытия. Всякое же усилие по сближению с тем, что кажется, мнится, ведет к тому, что мы просыпаемся или объект исчезает, изменяя материал сновидения. Вывод: всякий предмет сна задается в оптике кажимости. Именно в силу этого он может то исчезать, то появляться, являясь своего рода ничейным знаком (или знаком неизвестно чего), скорее иероглифом, не следом, указывающим на «тело», что могло бы его оставить. Итак, сновидение — это экран для размещения неких графических знаков или следов, которые вызывают в нас образы любых вещей и событий, но сами к этим образам не имеют никакого отношения. (Причиной подобного семиозиса является временный телесный паралич сновидца, тот ведь не может миметически отыграть то, что с ним происходит во сне, пережить происходящее реально… и не проснуться. Во сне сохраняются некоторые физиологические функции, но в сокращенном и частичном виде.) Эти знаки организованы специфическим образом, они могут быть поняты только из самого сновидного механизма зрения. Ведь это действительно загадка: как появляется образ вещи в сновидении и образ, поражающий нас, хотя в самом сновидении, вероятно, нет места удивлению, ибо там царствует лишь случайность и быстрота? И все это движение качеств непрерывно, всякая остановка сновидения запрещена. Может быть, нам следует ввести понятие остаточного, или сновидного, эго, ведь нельзя же сказать, что мы не воспринимаем в сновидении ничего, мы все же как-то воспринимаем, и воспринимаем посредством странного механизма, место которого не определено: то ли он находится в реальности воспоминания-рассказа сновидения, то ли он действует внутри сновидения и присущ ему с самого начала? В сновидении недопустимо единство смысла, организация роящихся, колеблющихся и разбегающихся знаков — трудное дело. 

В «Тетрадях» П. Валери внимательно исследует антропологию сно-видения: «Видимый объект не обладает иной природой, чем взгляд. Интенция взгляда идет от природы самой вещи. Ощущение холода — в неотъединимости от образа холода». Если мы вводим правило, что во сне мы видим только то, что желаем видеть, то как это сочетается с представлением о том, что взгляд — это взгляд самой вещи? Если верна формула, что знак S отделяется от вещи а, то и тот и другая становятся равноправными фактами (данными, единицами) в сновидении. Следовательно, от знака нельзя перейти к вещи и, значит, нельзя оперировать структурой понимания, которая предполагает необходимую связь между знаком S и вещью а — их мы воспринимаем в сновидении как некоторые отделимые друг от друга единицы сновидной реальности, связь между которыми поддерживается благодаря быстроте взгляда и благодаря тому, что они возникают друг после друга, но не в той последовательности, которая известна нам по сознательным и бодрствующим представлениям. Эту связь между сновидными образами трудно назвать ассоциативной, или связью по смежности, ибо между фактами обрыв, скорее примыкание: они сменяют друг друга произвольно, словно по эстафете, и вовсе не нуждаются в том, чтобы иметь причину. «Их (образов) псевдореальность замещает смысл, которого они не имеют». Сновидец не посредник между образом и вещью, ведь и то и другое — «пустые знаки», лишенные смыслового наполнения. Вот вижу я цветной сон, вижу в комнате некие мелкие существа, чей облик затерялся среди смутных элементов, составляющих единый образ этих животных/птиц/насекомых, — что это? Мой взгляд не находит что-то определенное, устойчивое, что я мог бы узнать. Может быть, это одна из моих реакций на дневной «психический остаток», проникший в сновидение, и ничего, кроме этого? Пространственные переживания отсутствуют в сновидении — тяжесть, дистанция, величина, размер и другие «ощущения формы», удостоверяющие мое телесное присутствие, — все это, конечно, влияет на формирование эффекта кажимости. 

Если для нас очевидна невозможность чтения во сне, то причиной тому диссипация в сновидении иконических знаков: между ними нет и подобия причинной связи. Если это так, то не стоит ли обратить внимание на момент пробуждения? Не получается ли так, что мы пробуждаемся лишь после того, как уже истолковали ряд знаков, которые будто бы снились? Нам ничего, собственно, и не снилось, но во сне мы испытали некие состояния, которые считаем сновидением, и уверены в том, что сон нам снился… Но снился ли? Может быть, существует поле мгновенной достоверности пережитого, которое не соответствует никакому «зрению» во сне, ибо является действием нашей «быстрой» памяти, так схожей с первой «пробной» интерпретацией? Как если бы во сне мы жили только случайными энергиями эмоций. В момент пробуждения сон вдруг окрашивается и наделяется образами, которые ему не только не принадлежат, но и выражают неявные мотивации бодрствующего мира. Возможна ли такая гипотеза: сно-видения нет, есть только его интерпретации, одни из них могут быть названы мгновенными или опережающими, другие аналитическими, конструирующими (раздел проходит между формой содержания и формой выражения сновидческой практики)? Сновидный провал сознания, своеобразный черный ящик, который поглощает все наши запросы, надежды и домыслы, не возвращая ничего обратно.