Бала-бала, мал-мал, хуур-хуур: книги недели

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Анн-Лор Дюпон, Катрин Майер-Жауэн, Шанталь Верде. Величие и драма. История Ближнего Востока с XIX по XXI век. М.: КоЛибри, 2026. Перевод с французского Султана Смагулова. Содержание

Граждан стран, находящихся на карте левее либо правее от Ближнего Востока, давно и надолго приучили воспринимать этот регион как синоним разрухи, рассадник терроризма, мрачный филиал Средневековья, в котором изредка встречаются благопристойные оазисы цивилизации в виде циклопических небоскребов и искусственных островов в форме пальм. Разумеется, этот край намного сложнее. В пределах небольших клочков земли здесь легко могут сосуществовать жесточайшая теократическая деспотия и прогрессивные освободительные движения, на центральной площади могут сечь плетьми за «прелюбодеяние», пока в кофейне неподалеку демократическая молодежь спорит о новой колонке Джорджо Агамбена, французские и японские гастротуристы могут наслаждаться изысками местной кухни, пока в километре от них голодающие собираются в очереди за государственным хлебом. 

Осознавая всю ближневосточную сложность, в нашей культуре традиционно именуемую тонкостью, французские специалистки по истории мусульманского мира XIX–XXI веков Анн-Лор Дюпон, Катрин Майер-Жауэн, Шанталь Верде выстраивают настолько же сложную, но чрезвычайно увлекательную мозаику этой самой истории. Вслед за Эдвардом Саидом они настаивают на том, что Восток — «изобретение» европейской цивилизации, причем «изобретение» относительно недавнее, Нового времени. Впрочем, истоки этого противопоставления они находят, например, в позднем Средневековье, когда раздробленные христиане сконструировали миф о «крестовом походе» (а мусульмане симметрично ответили на него большим мифом о джихаде). При этом, как отмечают авторы «Величия и драмы», сухие факты, очищенные от религиозно-идеологических клише, говорят о том, что западные и восточные народы были куда ближе друг к другу, чем кажется, — экономически (через торговлю) и культурно (через неизбежный информационный обмен).

Хронология книги начинается с момента, когда европейцы осознали, что Восток не ограничивается Османской империей и Персией, после чего, например, заново открыли Палестину, ставшую предметом квазирелигиозных войн и в индустриальный век (авторы в том числе считают, что религиозный аспект Крымской войны напрасно списывают на желание императора Николая создать благородное прикрытие для куда более меркантильных целей). Продолжается история эпохой начала массовой нефтедобычи, для одних ставшая благословением, для других — страшнейшим бедствием. Попутно авторы не забывают посвятить читателя в принципы исламского модернизма и политического ислама, без которых невозможно даже приблизительно понять современную ситуацию в традиционно мусульманских странах. Завершается же «Величие и драма» не точкой, но многоточием — длящимися конфликтами XXI века, серией революций и гражданских войн, социальной ситуацией в различных частях Ближнего Востока. 

«Исламизм предлагал надежные ценности и нормы, не столько именно религиозные, сколько общего характера, а также всеобъемлющее телеологическое видение, в котором должны были раствориться мелкие частности. Как пишет Райнхард Шульце, новая интерпретация ислама превратила его в универсальный и глобализированный концепт, согласно которому исламская культура, по существу, превосходит идеологии западного происхождения и в конечном счете победит. Параллельно отвергалась всякая форма акклиматизации и аккультурации ислама в живой традиции. Следовало ли ради достижения цели (триумф ислама как культуры) приниматься за исламизацию общества или государства? В конце 1970-х и в 1980-е годы мнения по этому вопросу разделились».

Гарри Кесслер. Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов. М.: Ад Маргинем Пресс, 2026. Перевод с немецкого Татьяны Верещагиной. Содержание

Жизнь мецената Гарри Кесслера (1868–1937) охватила рождение, расцвет и падение немецкого модернизма. Он близко общался с лучшими и одареннейшими европейскими умами своего времени: Фридрихом Ницше, Огюстом Роденом, Гофмансталем, Рихардом Штраусом, Сергеем Дягилевым, Альбертом Эйнштейном — всех не перечесть. Видел провозглашение Веймарской республики, ее упадок и затем крах под натиском нацистов. Несмотря на графское происхождение, горячо сочувствовал левым силам, состоял в Немецкой демократической партии, самораспустившейся вскоре после прихода Гитлера к власти. Умер, как и многие его современники схожих взглядов и социального происхождения, в благоразумном изгнании.   

Пробовал он себя и в писательстве, а также сочинял статьи об искусстве для прогрессивных изданий. Однако главным его литературным наследием стал дневник, который Кесслер вел с двенадцати лет, — «великий текст, человеческий документ огромной силы, воли, мужества и достоинства», по определению переводчицы Татьяны Верещагиной. В настоящее издание вошли избранные записи «красного графа» с 1911 года, кануна большой войны и революций, до эмиграции Кесслера во Францию. 

Здесь важно оговориться: хотя записи его наполнены тонкими и мощными наблюдениями о природе искусства и вообще интеллектуальной человеческой жизни, Кесслер не был рафинированным эстетом, как его порой представляют. Находясь на дипломатической службе, он был посвящен в замысловатые и трагические процессы, происходившие с его страной и вообще Европой, не оставаясь равнодушным либо циничным наблюдателем грандиозных катаклизмов. 

«Гельфанд — невероятно толстый Сократ; и его ум, кажется, столь же всеобъемлющ, как и его тело. Он читал нам лекцию о России и большевизме длительностью более часа. <…> Так же как и в Западной Европе, анархия в России должна быть искоренена социал-демократической организационной работой. Ленин и Троцкий не будут сопротивляться такому повороту. Бухарин, во всяком случае, слишком ограничен, чтобы его принять. Самое важное — то, что в России еще до войны и особенно в ходе войны и революции сформировался большой слой крупных крестьян (200 гектаров), которые будучи очень богатыми и демократичными, жаждут образования. Они встанут во главе России. Россия превратится в страну крупных, богатых, демократически настроенных фермеров, подобно Америке начала XIX века. Это существенный момент, который необходимо иметь в виду для будущего. Если другие страны останутся милитаризованными, Россия создаст мощные вооруженные силы и через 15 лет будет иметь сильнейшую армию в мире. Война и революция сделали всех русских врагами иностранцев; для них больше нет разницы между немцами, французами, англичанами, американцами. Они ненавидят их всех в равной степени».  

Сергей Варшавский, Андрей Доронин. Морис Жоли. Париж: Éditions Tourgueneff, 2026. Содержание

Книга Сергея Варшавского и Андрея Доронина посвящена Морису Жоли (1829–1878) — французскому адвокату, публицисту и политическому деятелю, автору знаменитого памфлета «Разговоры Макиавелли и Монтескье в царстве мертвых». Авторы подробно восстанавливают и беллетризуют его биографию: происхождение, адвокатская и литературная карьера, участие в политической жизни Франции времен Второй империи и первых лет Третьей республики, конфликты с современниками, обстоятельства самоубийства — но, разумеется, кому бы все это было нужно, да еще и в виде книги почти на 700 страниц, про Бодлера, бывает, меньше пишут, если бы не причудливая посмертная судьба написанного Жоли. Значительная часть его «Разговоров» была использована при создании «Протоколов сионских мудрецов», благодаря чему давно умерший, забытый и, соответственно, ничего не подозревающий автор оказался связан с самой зловещей политической фальшивкой XX века. Варшавский и Доронин пытаются вывести Жоли из тени и показать его как самостоятельную историческую фигуру. Ключевую мысль книги сложно назвать утешительной, она заключается в том, что судьба человека и судьба написанного им могут разойтись самым радикальным образом: особого признания при жизни Жоли (не самый приятный, но зато очень энергичный человек) не добился, зато его произведение после смерти автора приобрело огромную известность — в искаженном и совершенно чуждом его первоначальному замыслу виде.

«Наступило 5 сентября 1870 года. Понедельник обрушился на Париж нежданно-негаданно. Еще вчера шумел праздник — и вдруг такая незадача. Уже с утра Морис Жоли чувствовал себя не в своей тарелке. Сколько раз ему снилось, особенно в тюрьме, что он просыпается, а императора больше нет, и такая радость накатывала, такое счастье! Ну вот, императора нет. Мечта сбылась. Морис сидел на ступенях церкви Сен-Сюльпис и печально смотрел на высохший фонтан. На ступеньку выше сидел слепой старик».

Филипп Дзядко. Человек становится собой и находит первые суперсилы. История мира в рассказах, картинках и комиксах. М.: Альпина Про, 2026. Содержание. Фрагмент

Если верить инсайдерской информации за этим изданием стоит идея создать «не-учебник не-истории не-России», т. е. придумать книгу для чтения по истории, адресованную современным российским школьникам, которая была бы максимально не похожа на официальные упражнения в этом жанре. Перед нами первая часть «книжного сериала», в котором будет пять сезонов, а в каждом сезоне — пять книг по темам природы, культуры, общества, экономики и государства. Соответственно, «Человек становится собой...» повествует о зарождении человечества и формировании базовых отношений с природным окружением, отсюда такие лейтмотивы повествования, как приручение животных и еда.

«Не-учебник» безумно кропотливо сделан. Это многоуровневое повествование: основную линию, где яркие истории чередуются с обобщениями, сопровождает масса побочных анекдотов, вставок, подверсток, и все это иллюстрировано в различных стилистиках целой командой художников. Книга создана, чтобы в нее проваливаться, залипательный потенциал огромен, а по увлекательности подачи напоминает незабвенные энциклопедии издательства «Аванта+». Правда, не очень понятно, какому возрасту адресовано издание: как будто для 12-летних, для более младшей группы кучерявость подачи кажется несколько завышенной. Правда, именно поэтому такую версию истории мира интересно вдумчиво листать даже взрослому читателю.

«Козы, бараны, коровы сделали жизнь человека теплее, сытнее и проще. Или просто поддерживали людей своим „бала-бала“, „мал-мал“, „хуур-хуур“. А еще они принесли новый ритм жизни».

Олег Воскобойников. Палимпсест. Поэтика средневековой латинской литературы. М.: Новое литературное обозрение, 2026. Содержание. Фрагмент

Культура — это палимпсест, сказал поэт, и медиевист Олег Воскобойников, он же научный руководитель проекта «Страдариум Страдающего Средневековья», раскрывает этот тезис применительно к литературе «зрелых» Средних веков. Исследователя интересует не столько то, что думали образованные европейцы VIII–XIV веков, сколько то, как они думали — и какую роль в этом мышлении играли риторика, синтаксис, метафора, жанр, звук, литературная фикция и вообще различные способы обращения со словом. Автор не ограничивается большими именами и прямо пишет, что средневековая латинская литература не имеет общепризнанного канона. Потому в книге активно анализируются небольшие дидактические стихотворения, письма, проповеди, анонимные тексты и произведения, дошедшие в нескольких рукописях или вообще в незаконченном виде. Именно в таких «малых формах большой литературы», по авторскому выражению, особенно хорошо заметно изменение выразительных средств, а вместе с ним — и отношения к миру, времени, человеку. Название объясняется тем фактом, что средневековая словесность была одновременно христианской и античной, воспроизводящей нормы и стремящейся к изобретению, недоверчивую к телу и завороженную им. Иными словами, средневековые авторы без конца писали поверх уже написанного, но не стирая прежние слои, а заставляя их проступать друг сквозь друга.

«И все же популярность „Ничтожества человеческого состояния“ не сбросить со счетов. Велик соблазн принять его за квинтэссенцию средневековой антропологии. Перед нами эдакий homo miserabilis, удобно вписывающийся между античным homo politicus, ренессансным uomo universale и приземленным homo economicus Нового времени. Однако нашему homo miserabilis не хватает ряда важных для средневековой традиции „презрения к миру“ черт. Его беды и страдания не вытекают логически из грехопадения и не ведут к настоящей эсхатологической развязке. Его телесное ничтожество порождает пороки, а те уже пятнают душу. Из этой психосоматической запятнанности уже вытекает заслуженное воздаяние по ту сторону смерти. Но Лотарио, от которого дошло около восьмидесяти проповедей, в том числе на эту тему, здесь, в нашем трактате, не проповедует и вообще ни к чему не призывает. Он обращается не к помышляющему о небе монаху, не к клирику, которому надо знать, чему учить паству, и, может быть, даже не только к собрату по курии, а к человеку, твердо стоящему на этой грешной земле».