Град высокий и просторный

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Олег Воскобойников. Палимпсест. Поэтика средневековой латинской литературы. М.: Новое литературное обозрение, 2026. Содержание

Если Каролингское возрождение резонно считать культурным расцветом, то распад империи Карла, столь же резонно продолжим мы, не мог не повлечь за собой упадок культуры, прежде всего словесности, в частности исторической мысли и поэзии. Отчасти обоснованный, но отчасти и ограниченный живучестью имперской идеологии, такой взгляд на словесность не ушел в прошлое и нуждается в корректировке. Литература Х столетия — не возрождение былого наследия, не плод планомерной работы школ, но продукт нового самосознания, результат размышления крупных и малых авторов над самими собой и своим творческим инструментарием, над своими святыми и своими героями, над своим прошлым и будущим. И действительно, разве назовешь случайностью то, что до нас дошли автографы таких замечательных писателей, как Лиутпранд Кремонский или Ратерий Веронский? Не назовешь. Это знамение обновления пространства литературы.

Десятое столетие особенно полюбило агиографию и историю. Диоцезы, города, монастыри вдруг почувствовали необходимость восславить давних и новых своих героев, христианских подвижников, или, напротив, осудить преступников — «тиранов», «предателей», «нечестивцев». Чаще, чем ранее, в святые теперь выходил современник, а читателю жития словно хочется быть живым свидетелем сотворенных им чудес. «Ничто Богу не мило кроме одной лишь истины», — восклицает агиограф Летальд из Миси, берясь за жизнеописание раннехристианского святого Юлиана, первого епископа Ле-Мана. Но наряду с древними праведниками героями повествования становятся и вполне живые миряне, короли и королевы, даже сами авторы, если вспомнить тех же Лиутпранда и Ратхера. Оба, особенно второй, заслуженно считали себя именно литературными дарованиями, тем более обидно, что оба пока почти не доступны в хороших переводах.

Выдающийся автор, писатель масштаба Хротсвиты Гандерсгеймской (ок. 935–973), уже был способен в рамках агиографии на такой широкий взгляд, чтобы в нескольких произведениях описать святых от Христа до собственных современников. Даже когда ей поручили воспеть в стихах деяния ее государя Оттона I, из-под ее пера, в полутора тысячах леонинских гекзаметров, вышел не панегирик правителю, а образ его двора, зерцало его политики, а не портрет. В ином жанре, но с той же широтой взгляда, Флодоард Мецский в «Победах Христа» в стихах описал подвиги различных святых, осмыслив их как историческое воплощение, исполнение в истории подвига Спасителя. Неслучайно ему же принадлежит особая роль в трансформации традиционной формы анналов, то есть погодных записей событий, традиционных для раннего Средневековья.

На этом фоне возникают такие опыты исторической мысли, как «Деяния саксов» Видукинда Корвейского и «История» Рихера Реймского, «Воздаяние», «Отчет о посольстве в Константинополь» Лиутпранда. Для них настоящее — прямое следствие прошлого, но реально интересует их, а следовательно и их читателей, именно настоящее. Одни, как Лиутпранд, фактически сводят счеты с современниками и современностью, другие, как Ратерий, которому тоже было на что обижаться, от этой современности как бы отворачиваются, но остаются ее свидетелями и критиками, третьи, как Рихер, видевший рождение Капетингов, уже почти журналисты, хорошо информированные всезнайки, которые во всем могут разобраться. Речь идет об авторах, которые к тому же обладали необходимыми литературными талантами и разработанными средствами латинской словесности для осуществления этих новых для своего времени замыслов.

В этом литературном контексте возникла «Салернская хроника», которую я несколько лет назад перевел из интереса к неклассической, «варварской» латыни и любви к итальянскому югу. Она написана в последней четверти X века, вскоре после 974 года, в Салерно, относительно крупном портовом городе лангобардской Кампании. Ее автор хорошо осведомлен о политических событиях. Этот клирик не чужд миру как в повседневной жизни, так и духовно. Его предмет — дела мирян. Этот же интерес во многом определил и особенности изложения, структуру, отбор материала, стиль, даже лексику. Но, помимо важности исторического источника, свидетельства о жизни общества, известного сегодня лишь специалистам, это любопытный литературный памятник, сильно отличающийся от материала, который мы только что рассмотрели. Приглядимся к нему повнимательнее и сравним с некоторыми родственными сочинениями.

«Салернская хроника» дошла до нас в единственной анонимной рукописи. До появления критического издания, положенного в основу моего вышедшего несколько лет назад перевода, ее иногда ошибочно приписывали Эрхемперту, южно-лангобардскому хронисту предшествующего, девятого, столетия. На самом деле автор использовал его «Историю беневентских лангобардов», посвященную периоду с787 по 889 год, но не следовал ей буквально, более того, как историк он мыслил несколько иначе. Естественно, он был знаком и с «Историей лангобардов» Павла Диакона. Вместе три эти текста составляют замечательный памятник исторической мысли народа, слишком часто прописываемого у нас по части «варваров».

Еще лет сорок назад вполне авторитетные медиевисты утверждали, что лангобарды не имеют почти никакого отношения к истории средневековой словесности. Это во многом связано с победой франков на Апеннинском полуострове. Пусть победа оказалась относительной, империя не выдержала напора собственных центробежных сил, но и лангобардам уже не приходилось мечтать о каком-либо политическом и, следовательно, культурном единстве. На их наследие теперь смотрят внимательнее, но многое еще недостаточно изучено, в том числе потому, что время «Салернской хроники» уже трудно назвать собственно лангобардским. Лишь в последние десятилетия по-новому поставленный «лангобардский вопрос», новые критические издания источников, реставрация важнейших памятников, их введение под охрану ЮНЕСКО и масштабные художественные выставки позволили переоценить значение лангобардов в раннесредневековой истории Европы.

Прежде чем говорить собственно о «Салернской хронике», хочется обратить внимание на одну небольшую лангобардскую поэму намного более раннего времени. Это «Стихотворение о городе Милане», Versum de Mediolano civitate, анонимный панегирик, созданный при лангобардском короле Лиутпранде, видимо, в 739 году. Это первое дошедшее до нас средневековое прославление города, первый памятник жанра, которому суждено было большое будущее вплоть до Нового времени. Без этого жанра не возникло бы ни краеведения, ни археологии, ни охраны памятников. Потому что за ним стоит желание и умение видеть в своем городе микрокосмос, достойный равняться с макрокосмосом. Тем более удивительно, что это произведение принадлежит народу, который, казалось бы, довершил начатое другими германскими племенами уничтожение городской цивилизации римлян.

Приведу этот небольшой, но красноречивый текст целиком.

Град высокий и просторный есть у нас в Италии,
самым чудным образом выстроен на славу он
и с глубокой древности Миланом называется.

Миру он красу свою являет, и различные
виды земледелия тому лишь доказательство,
ведь ему плоды свои приносит место дольнее.

Башнями надежными он окружен покрытыми,
Стены их снаружи все резьбою изукрашены
Здания внутри стоят, стенами защищенные.

Стоп двенадцать в толщину имеют укрепления,
Снизу они зиждятся на квадрах твердокаменных,
К небу поднимаются постройкою кирпичною.

Девять драгоценных врат там вдоль стены расставлены,
Крепкими засовами надежно затворяются,
Подступ охраняется мостами здесь подъемными. 

Форум возвышается — красиво это здание,
Улицы вокруг него камнями гладко мóщены,
Чистая вода сюда по трубам доставляется. 

Славен город наш церквями, все они красивые,
Перед термами Лаврентий благородный высится,
Башни его каменны, а кровля златом светится. 

Это — городов царица, мать отчизны истинно,
Вот поэтому законен статус митрополии,
Пусть ей славу воспевают племена и страны все. 

Власть ее достоинства исполнена премногого:
Едут предстоятели церквей со всей Авсонии,
Следуя канону, чинно здесь собор вершат они. 

Царствует среди народа тоже милосердие:
С доброй волей каждый в Божий храм торопится,
С верою сердечной на алтарь дары приносят все. 

Радостно покоятся святые там реликвии:
Виктор вот, Матерн и Нáбор, Феликс и Евсторгий здесь,
Цельс с Симплицианом, Назарий и Валерия. 

Главный из епископов, Амвросий со товарищи,
Протасием с Гервасием, лежит, и Дионисий здесь,
И Бенедикт прославленный в соседстве с Калимерием. 

Не сыскать вам города во всей этой провинции,
Где святых угодников мощей такое множество
Избранным открылось и теперь в земле покоится. 

Как же счастлив, как святится, радуется город наш!
Ведь заслуженно защиту он обрел в святых своих,
Только их молитвами Милан и благоденствует. 

Чином молятся особым и поют с органами,
Правильной мелодией псалмы здесь украшаются,
Четко исполняется служба каждодневная. 

Житель, оказавшись здесь, легко обогащается,
Сирый, гол придя, одежду получает лучшую,
Путники и нищие голод утоляют свой. 

Знатен город и товаром — не сочтешь и видов всех,
Разные сорта зерна найдете в изобилии,
Вина прибывают и мясных изделий множество. 

Скипетр лангобардам дан здесь главный и заслуженно,
Славен благочестием своим ведь Лиутпранд король,
Святость даровал ему Христос особой милостью. 

Город украшается епископом Феодором,
Ведь не зря родился он от царственного племени,
Вот народ его и носит на руках до кафедры. 

В битве общей горожане силою совместною
Шеи сокрушают народов нечестивых всех,
Вера им сама вручила пальмовую ветвь победы.

Так что мы помолимся все вместе Христу Господу,
пусть защитой нашей будет, управляя городом,
и от всех его напастей уберечь сподобится. 

Гимн споем мы хором стройным Богу высочайшему,
Раз он славно так украсил город наш останками
Мучеников и святых своих: они в земле покоятся. 

Верные мы христиане, все стремимся к Господу,
Чтоб позволил нам войти Он в город тот обещанный,
Где святые предаются вековечным радостям. 

Славу и Отцу, и Сыну мы единородному
Хором воспеваем купно с Духом утешителем,
Ибо в Троице единый Бог над миром царствует.

Совершенно очевидно, что наш лангобардский вития обладает городским самосознанием — тем самым, которое медиевисты обычно относят к намного более позднему времени. Его поэма с толком и тактом расставляет акценты, рассказывая как о камнях, так и о людях, как о прошлом, так и о настоящем. Список реликвий, этих оберегов Средневековья, если знать, сколько на самом деле мощей хранилось в бывшей столице западной империи, может показаться не полным. Но у него есть очень важная черта: указаны лишь местные святые. То есть анонимный поэт, наверняка клирик, осветил в нескольких строках важнейший проект святого Амвросия — снабдить город собственным корпусом небесных заступников, выстроенных в две «шеренги» — мучеников и епископов. Гервасий, Протасий и Амвросий по сей день лежат в базилике Святого Амвросия, где их почитали и лангобарды. Там же, в молельне Святого Виктора на Золотых небесах (Сан Витторе-ин-Чел д’оро), они могли видеть тех же святых на великолепной мозаике начала V века.

В глазах слушателя и читателя VIII века такой каталог святости служил вполне серьезным обоснованием особого положения Милана и его притязаний на роль религиозной столицы «Авсонии», всей Северной Италии. Эту роль городу, на самом деле ослабевшему в VI–VII веках, приходилось оспаривать с Равенной и Аквилеей. Кроме того, и близлежащая Павия, полюбившаяся лангобардским правителям, в 700 году добилась права назначения епископа римским папой в обход юрисдикции миланской митрополии. Лежавший к северу Комо на столетия ушел под покровительство Аквилеи и очень редко шел на союз с могущественным южным соседом.

Но одного небесного покровительства, с точки зрения поэта, недостаточно для реализации таких амбиций. Поэтому на помощь приходит добронравие горожан, их разнообразные virtutes, проявляемые как в битве, так и в мирном труде. Отсюда — богатство амбаров, объем торговли, гостеприимство. Вряд ли имеет смысл принимать это описание за чистую монету, важнее для нас — литературные приемы. Лангобардский аноним мог опереться даже на совершенно конкретный текст, возможно, доступный в его время: похвалы крупнейшим городам империи, написанные Авсонием в IV веке. Среди них нашлось место и Милану, и миланцам. Но поэт VIII века не только развил тему в христианском русле, Авсонию чуждом, но и совершенно иным, неклассическим метром.

Логично, что добронравие горожан достойно отражается и в благочестии короля Лиутпранда, героя шестой книги «Истории лангобардов» Павла Диакона. Неразрывная связь города, лангобардов и короля выражается без обиняков, одной строкой: sceptrum inde Langobardi principale optinent. Принципиально здесь применение наречия inde, указывающего одновременно на место и условие: здесь и по этой причине, то есть в Милане, а не где-то еще — и уж точно не в Павии! — лангобарды заполучили скипетр. И опять же, поэту было с кем и о чем спорить. Всехристианнейший Лиутпранд, утверждая свой союз с Римской церковью, свою «католичность», в 720-х годах привез с Сардинии останки не кого-нибудь, а Августина, Отца Церкви и крестника святого Амвросия. Но поместил их не в Милане, а в Павии, в базилике Святого Петра на Золотых небесах. Там они покоятся по сей день в роскошной мраморной усыпальнице 1360-х годов, но для миланцев это великое и многообещающее для своего времени начинание было скорее проигрышем, отголосок которого можно прочесть сквозь строки нашей поэмы.