© Горький Медиа, 2025

«Свобода? Не эту пустоту я искал»

О философии Поля Низана и отрывок из его книги «Аден, Аравия»

Поль Низан в Адене, 1926–1927. Фото: IMEC

Сто лет назад французский философ Поль Низан сел на пароход и отправился в аравийский порт Аден. В этом путешествии он пережил то, что сейчас бы назвали трансформирующим опытом, и написал об этом довольно яростную критическую книгу. С одной стороны, она заставляет вспомнить о романах Джозефа Конрада, а с другой — об антифилософских работах Жиля Греле. Предлагаем вашему вниманию отрывок из «Аден, Аравии» в переводе Александра Сковородко и — с его же предисловием.

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

От переводчика

В 1926 году Поль Низан садится на британский пароход Amin и отправляется в город А́ден (относился к колониальным владениям Британии в Йемене), откликнувшись на объявление предпринимателя Антонена Бесса, который искал учителя на дому для своих детей. Философ, получивший образование в Высшей нормальной школе, видится Бессу достойным кандидатом, сам же Низан, вдохновляясь историями о морских странствиях у Редьярда Киплинга и Джозефа Конрада, смотрит на предстоящую поездку как на источник некоего духовного опыта, который должен исцелить его от мучавшей циклотимии. Однако в Адене и на пути к нему Низан получает совершенно иной опыт: вместо ориенталистской экзотики дальних стран он сталкивается с безжалостным миром человеческой эксплуатации (как по отношению к колонизированным народам, так и по отношению к рекрутированным на родине и перевезенным сюда матросам и солдатам), а безграничная свобода морей, знакомая ему по романам, газетам и рекламным плакатам, расклеенным с целью набора рекрутов, Низана скорее разочаровала. Вернувшись в следующем году, он женится на Анриетте Альфен и вступает во Французскую коммунистическую партию, а затем выпускает две свои книги. Первая из них, вышедшая в январе 1931 года — роман «Аден, Аравия» (Aden, Arabie), где он пишет о случившейся за время путешествия мировоззренческой перемене, вторая же — антифилософский памфлет «Сторожевые псы» (Les Chiens de garde, 1932), в котором тот объявляет войну системе французского гуманитарного образования и своим бывшим учителям от философии: Леону Брюнсвику и Анри Бергсону.

В первом произведении, которое в 1980 году биограф писателя Паскаль Ори назовет «критическим путешествием», по сути, можно увидеть многое из того, что впоследствии Низан скажет во второй книге: отвергая идею о том, что свобода обретается через «бегство» из серой действительности, в эскапизме путешествий или различных актах трансгрессии, Низан спрашивает: кто сделал нашу обыденную жизнь настолько безрадостной, что мы стали мечтать о том, как бы сбежать из нее? С этого момента смысл свободы Низан видит только в одном: в революции, войне (надо заметить, что первая публикация книги знакомила читателя с урезанным текстом — Жан Геенно, в чьем журнале печаталась книга, предпочел не включать туда последнюю главу с посвящением родной Низану Франции). И если в «Сторожевых псах» он уже пишет преимущественно о мыслителях, так или иначе сообщающихся с традицией «французского спиритуализма» (Феликс Равессон, Жюль Лашелье и др.), не стоит обманываться: не идеи этих философов заботят Низана. Да, главным образом Низан не согласен с Бергсоном и Брюнсвиком — а это главные мишени его нового сочинения — в понимании свободы как чисто духовного феномена, не имеющего отношения к политике и институциям, но проблема не просто в их учении, а в идеологическом влиянии данных фигур на французскую культуру, образование и общество в целом. Так, например, по замечанию Пьера  Бурдье, в 1950-е наличие в научных руководителях одного из бывших коллег Брюнсвика — профессора Сорбонны с 1909 года, умершего к моменту, о котором говорит социолог, — существенно повышало карьерные перспективы для соискателей научных степеней. То же касается, например, и политики: в первой трети XX века, как так же показывает Жюльен Бенда в своей книге, философы-спиритуалисты, да и вообще интеллектуалы, призывают к войне, говорят о национальном превосходстве, открыто поддерживают колониализм, а власти с готовностью дают им возможность высказаться. Соответственно, считает Низан (правда, проходясь в своей книге и по Бенда), последнее слово в этом споре должно быть произнесено не с кафедры или со страниц философского трактата, а, опять же, на улицах. В этом смысле «Псы» Низана, а до него и «Аден, Аравия» — работы антифилософские. Не только потому, что они нападают на философскую культуру 1920-х (в романе за критикой «духовных вояжей», по сути, скрывалась критика спиритуалистского толкования свободы, да и не случайно в книге встречаются имена двух уже упомянутых мэтров, учителей Низана), с чем, например, отлично справлялся однокурсник и товарищ Низана, психолог, марксистский философ и герой французского Сопротивления Жорж Политцер в своей книге «Конец философского парада: бергсонизм» (La fin d’une parade philosophique: le bergsonisme, 1929). Просто предметом спора здесь является не сама философия как сфера чистого мышления, а преподающие ее люди и их функция в буржуазном обществе.

Пристань Стимер‑Пойнт в Адене, 1920‑е годы

Но «Аден, Аравия» — чем этот текст и ценен, — говорит пока еще на совсем другом языке: лучшим доводом против идеи чисто духовной свободы здесь является даже не марксистская теория, а скользкие ступени корабельного трапа и поджидающие в море опасности, которые не позволяют забыться ни на секунду. Если угодно, перед нами случай своего рода антифилософской эпистемологии. Что бы ни говорили писатели, считает Низан, безграничной свободы море не дает. Вместо этого оно ставит человека перед выбором: либо, признав свою смертность и конечность, подчинить себя строжайшей дисциплине, чтобы совладать с неспокойной стихией, либо погибнуть. В этом отношении роман Низана не столько автобиографический, сколько формульный, или формулярный: действительно личными переживаниями автор, хотя и пишет вроде бы о себе, делится мало, зато в книге изложены те правила, которым обязан следовать человек, оказавшись на море, на корабле, в порту или на суше в колониях. И здесь Низана встречает другой антифилософ — Жиль Греле, написавший свою «Теорию одиночного мореплавателя», переведенную недавно на русский язык. В своих текстах Греле иногда цитирует Низана, и, кажется, есть нечто общее между этой его книгой и работой «Аден, Аравия». Во-первых, разве не пытается сам Греле противопоставить свою жизнь на море разного рода ярлыкам, которые не перестают преследовать мореплавание: мореплавание как туризм, мореплавание как спорт, наконец, мореплавание как уход или бегство от мира? Во-вторых, как у Низана, текст Греле по-своему антибиографичен: для последнего антибиография означает «говорить о том во мне, что не является мной и меня оживляет». Так и преподнесенный Низану в море урок тем и был важен, как ни парадоксально, что позволил ему отвлечься от своего я, оставить поиски личного откровения: море не сообщило ему, что значить быть Низаном, но в нем он сделал несколько открытий о человеке вообще. Наконец, есть у Низана и Греле общий враг — спиритуализм, который, если мы говорим о философии, за столетие успел сменить облик и перешел от бергсонистского учения о переживании чистой длительности к делезианскому номадизму интенсивностей. И опять же, спиритуализм здесь не просто философская доктрина. Прежде всего, это особый образ жизни, способ отношения к миру, который у Греле — а еще раньше у христианских аскетов, — не просто так уподоблялся бушующему морю (эту параллель проводит сам Греле в переведенной Артемом Морозовым беседе с Эми Айрланд и Робином Маккеем). Путешественник-космополит, напротив, не отличает себя от мира, в нем он никакой опасности не видит — потому что не видит прежде всего самого себя, своего человеческого одиночества. Он мечтает в этом мире раствориться — через поиск новых впечатлений, личностный и карьерный рост, социализацию. Низан и Греле же утверждают: сам по себе человек одинок, а море для него (да и мир вообще) опасно и враждебно. По этой самой причине, чтобы в нем и мире не затеряться, человеку нужна надежная точка опоры и статика, институты, средства материальной защиты. Разница только в том, что, в отличие от Низана, Греле решит в море остаться, учредив на нем особую институцию, которая оберегала бы это человеческое одиночество, подчинив то особому ритуализованному уставу одиночного мореплавания — лодку по имени «Теорема», на которой тот пересекает воды до сих пор. Низан же, вернувшись на сушу, выберет революционный активизм, а в годы войны с Германией возьмется за оружие.

Если, как отмечает Ори, изначальное вдохновение Аденом Низан мог почерпнуть из морских романов Конрада (как, например, «Зеркало морей» или «Сердце тьмы»), то этот же автор — важный, кстати, и для Греле, — сообщает нам о море нечто, с чем молодой философ мог бы согласиться, оглядываясь на свое путешествие во время работы над «Аденом»:

 «Эта размеренная жизнь в море — великий целитель наболевших сердец и буйных голов. Мне приходилось наблюдать, как она хотя бы на время успокаивала самые мятежные натуры. В ней есть нечто здоровое, мирное, есть удовлетворение от завершенного круга ежедневных трудов, ибо каждый день жизни на корабле словно свершает свой круг внутри огромного кольца морского горизонта. Он заимствует какую-то прелесть монотонности от величественного однообразия моря. И кто любит море, любит и всегда неизменный порядок жизни на корабле»

 Или:

«Рассказы моряков отличаются простотой, и смысл их как бы заключен в скорлупу ореха»

 ***

Спустя месяц нахождения в море с его штормами, остановками в портах, тайнами, нашептанными ветрами, я стал лучше понимать некоторые особенности этого путешествия. Что же оно такое? Это мешанина из весенней мороси и россказней о пользе ухода в море и о приносимой отплытием выгоде, о том, как много можно вынести из него уроков, ибо кажется, будто путешествия суть один сплошной урок (так сказал мне Дюамэль[1], когда я садился на поезд, и я тогда задумался, не лучше ли я поступлю, отдав свой билет какому-нибудь бедняку), — россказней о даруемом отплытием спасении, о свободе, которая, как тут принято считать, заключается в том, чтобы носиться по морям, о джентльменах удачи. Не говоря уже о «Веселом Роджере» — но тут мне сказать нечего, ведь, в конце концов, сам я никого не убивал.  

Укрывшись за своими тростниковыми шторами и квадратными колоннами, сидя в кресле, высеченном каторжником, я чувствую себя в безопасности. Теперь можно и подумать над своим отплытием. Мне тогда было страшно, и идея об отплытии родилась из этого страха. Находясь в Северном тропике, из этого укрытия я взираю с безопасного расстояния на те годы, когда мне было 19–20 лет и которые проживаешь с тем же странным наслаждением, что переболевая гриппом или брюшным тифом. И вот я вижу, как подлый страх заставляет сердце источать всю фальшь и все заблуждения, на которые оно только способно. Тогда я был ничем не находчивее других: я просто убежал. Бегство — первое вызываемое страхом побуждение.  Можно бранить эту трусость, но это не помешает молодым людям и дальше принимать обыкновенных ящериц за доисторических динозавров. В день, когда гул корабельных сирен, словно крики рожениц, разносится эхом по докам под выхлопы пара, эти люди, отказавшиеся от прежней жизни, взамен ожидают обрести невообразимую свободу чистых возможностей, о которых человек не мог помышлять со времен Адама.   

Но какие дары приносит океан после стольких дней плавания, когда часовых поясов сменено так много, что начинаешь путаться, прикидывая, что сейчас делают твои друзья в Париже, спят они или едят?

Определенно, нас уже не достать, мы стали физически неуязвимы. Но и надумывать лишнего не стоит, ведь это всего лишь означает одну простую, но очень важную вещь: того, что до сих пор служило разуму его каркасом, его материальными точками опоры, больше нет, и потребуется изобрести новые, потому что разуму нужен скелет, чтобы существовать. И здесь это второе рождение не случается само собою.

Для разума таким каркасом на корабле служат предметы из дерева, металла, протоплазмы, из стекла и ткани, предметы кубической и сферической формы, всякая живность, ящики, моторы, кажимые видения и осязаемые формы, бушующие ветра. Больше нет всех тех вещей, в кругу которых вы привыкли вращаться: лошадей, газет, автомобилей, женских щечек, построек, выполненных по коринфскому ордеру, кавалеров Военного креста, библиотечных полок, проездных билетов — в общем, всей вашей прежней жизни.

Все, что у вас остается, — это ваше тело: временно оно в вашем владении. Но это только пока: чтобы не распрощаться и с ним тоже, за ним здесь нужен глаз да глаз. 

Во время штиля вы совершенно забываетесь, вы дышите спокойно, словно бы во сне. Все начинает напоминать спиритический сеанс, со всех сторон вас окружают фантомы, могучий белый призрак Артура Гордона Пима манит вас к себе[2]. И когда ученые скажут, что сирены — это на самом деле дюгоны, я только рассмеюсь им в лицо, потому что верно как раз обратное: здесь они скрываются под каждым гребнем волны, под каждой пеленой морской пены, и с ними Навсикая и даже Лотофаги и Цирцея с ее чудесными чарами. Вы перестаете слышать голоса этих говорящих машин — так называемой семьи, — кивать в знак приветствия людям, с которыми вас до сих пор связывали лишь взаимное недоверие, злоба и лицемерие. Вы погружаетесь в сон: идеи, уже успевшие свести вас с ума тревоги, трюкачества, с которыми вы сталкивались повсюду у себя на родине, проносятся прочь, как последние острова Уэльса, и вот вы уже на том расстоянии от них, которое никто не отважится пересечь дважды.  

Наконец, здесь некому отчитывать вас за отлынивание от работы и прогулы: так что можете позабыть о ваших гражданских и семейных обязанностях, об узах братства, связывавших вас в покинутых вами районах и префектурах.  

Все, что до сих пор кормило человека — за исключением разве что белков и углеводов, — все, что составляло привычный распорядок его дня, здесь было обновлено. Все вокруг приходит в непрестанное движение; морская гладь скользит, переливается, рябит, вздымается к зениту; внезапно вы оказываетесь в водовороте из клубящихся паров, сплавов, сигналов, электрических волн. За что из всего этого уцепиться старым уже опротивевшим привычкам? Родные традиции, городской стиль, жизнь на континенте — все это улетучивается. 

Все, что осталось более-менее постоянного и прочного — это этот корабль. Впрочем, не такой уж он и прочный, как кажется, — обыкновенная рыбешка, легко способная затеряться в здешних водах. На суше все было завязано на устойчивых предметах, достаточно надежных, чтобы время, проведенное в школе за изучением геометрии и физики твердых тел, не казалось потраченным впустую. Там ногам не нужно было постоянно беспокоиться насчет того, как бы удержать равновесие.   

Нехотя телу, словно оно вернулось в состояние младенчества, приходится приучаться к движениям корабля. Необходимо, чтобы оно подгадывало нужное положение всякий раз, как ветер меняет направление, а в это время его кожа опадает под знойным солнцем тропиков. Все тело шелушится, его мотает туда-сюда: и где тогда разуму найти время для своих злоумышлений?

В такой обстановке, когда ваши руки и ноги, ваши глаза встречают перед собой ничтожно малое число объектов с фиксированными формами, вы способны задержаться мыслью только на нескольких простых, но насущных вещах: мостике, дрожащем от вибраций и волн, паре мачт, рее, компасе, дизельном двигателе.

Что касается загадки, которую, по общепризнанному мнению, скрывают в себе корабли, то те, кому довелось на них пожить, скажут вам, что никакой загадки нет. Железный трап, скользкий от масла и со ступенями, заостренными, словно клыки, спускается в просторную утробу трюма. Куда он ведет на самом деле? Такой вопрос вы задаете себе первыми ночами. Можно ли через него спуститься в море, на самое дно, в то время как вода там, на самом деле, доходит, бывает, только до груди или бедер. Ведет ли он к океаническим впадинам? Можно ли там развеяться и прогуляться по обиталищу этих диковинных рыб с раздутыми брюшками и глазами на конце антенн, посмотреть на зрелище, расставленное красными и зелеными водорослями? Но вместо этого вы оказываетесь в стойле из стали, оглушенные ударами машин и отбиваемым двигателем ритмом. Перед вами целый мир, запечатанный со всех сторон, сплошь состоящий из этажей и перекрытий, пиллерсов из красного металла, труб, шпангоутов, напоминающих грудную клетку. По нему проходят ручейки с радужными разводами от масла, лампы раскачиваются туда-сюда, словно бы маятник. Что, думаете, сможете ли вы подняться прямо до Сатурна, бесконечно достраивая лестницу Эйфелевой башни? Однако у этого мира, являющегося, по сути, одним большим контейнером, есть свой верх и свой низ, которые нельзя переворачивать. Вам придется серьезно отнестись к тому факту, что нельзя подняться на небо или спуститься под воду без помощи самолета или скафандра, и что это чинимое над законами природы насилие само не будет длиться вечно. В этом — весь смысл жизни человеческой: человек должен помнить о существовании плотности и всемирного тяготения: и это не мешает ему жить, в реальной жизни для человеческого счастья это обладает не большим значением, чем наличие четырех конечностей при всего одной голове: человек в итоге даже находит некоторое удовольствие в осознании, что его экспансия и рост, возможно, по природе своей не безграничны.  

Машинное отделение парохода Priscilla, 1896

Дно судна — это малый мир внутри другого, превосходящего его масштабами и закрытого, и о него, о границы этого мира, разбиваются все фантазии. А там над трюмом тело слоняется без цели и томится от скуки.

Все это предлагает взгляду различные образы лености и забвения. В море так называемая свобода равняется всего лишь отрешенности.

Но забвение — не другое имя свободы. Свобода это единственное, что имеет значение, и я должен пройти свой путь вспять, до места, где все началось. Там в Европе, в доках Глазго, где — во время забастовки угольщиков[3] — люди не всегда находили еду, чтобы утолить голод, я рыскал в поисках тайн, событий, некоего разрыва с прошлым укладом, подлинного второго рождения. Мне казалось, что человеческая жизнь раскрывается через откровение — мистика, ей-богу! Люди моего возраста жили в ожидании чего-то, чего угодно, приключения, которое, уверяли нас, подобно вспышке молнии: такие вот сказки рассказывали нам наши сторожа.     

Но события не дожидаются вас за поворотом; изгибы дороги — не золотые прииски. Не бывает так, что вот вы идете по дороге, пустынной и монотонной, как поля Шампани, вдоль которой не встретишь и деревни, и внезапно — когда вы об этом вообще не думаете, без единого на то предзнаменования — за отрогом вы обнаруживаете то, что всегда искали, но для чего никак не могли подобрать слов. Подобным образом как-то в субботу, после полудня, мсье Барнстейплу довелось проехать по подобному шоссе[4].  

Люди, посвятившие свою жизнь великим открытиям, изучая историю которых говоришь, что те родились не зря, — о них вы узнаете, что это люди осмотрительные и усидчивые, способные терпеливо наблюдать, подолгу остающиеся на месте и осторожно преследующие свою цель: ибо истина достается тому, кто, затаившись, умеет ждать. Это не игральная карта, не вечерняя азартная игра, где каждый бросок может сделать вас победителем. Если вы хотите жить, то нужно научиться усидчивости. Но вы хотите жить, проносясь, словно кометы в ночи. Требуется внимание к тому, что происходит как днем, так и ночью: пока вы спите, весь мир может сгинуть. Пока вы несетесь, можете сгинуть вы.

Путешественники обречены на то, чтобы видеть в домах, где проводят свои дни оседлые люди, только разукрашенные стены, простые архитектурные диковинки. Я тоже был путешественником: слоняться на маленьких пароходах с облезлой обшивкой, на индигенных да́у от одного края этого адского канала к другому, обшибаясь о бастионы Африки и Аравии, — вскоре эти трепыхания перестают казаться путем к свободе. Вы чувствуете, как вашу жизнь раздирает нечто наподобие засевшей глубоко внутри пули: задевая органы, она ранит тем сильнее, чем больше вы елозите.  

Перед путешественниками затворены все ставни, потому что всюду, где им доведется побывать, они считают своим долгом навязывать другим отплытие и путешествие. Ни у кого не вызывает сомнений, что такие люди — враги тем, кто любит подолгу сидеть в одной комнате. Для путешественников те так и останутся тайной за семью печатями. В это время они продолжают скитаться в поисках счастья, уповая на милость случая, как если бы переплетение запутанных между собой причин и следствий было каким-нибудь воздающим по заслугам божком. Все иначе у человека усидчивого, у которого решение добровольно связать себя с определенным местом и родом деятельности и избранный им постоянный метод от этого не притупляют страсти, — такому человеку под силу овладеть этими причинами и следствиями, их распутать. Итак, чтобы ОСТАТЬСЯ, чтобы, не краснея, сказать «я остаюсь», нужно обладать настоящей выдержкой. Реальные путешественники и скитальцы — это только позорные примеры человеческой немощи.    

В этих незамысловатых выражениях — всего только пара скудных истин, но, когда мы говорим детям, что жаворонки не падают в рот жареными[5], мы обращаемся к ним с дельным советом, имея в виду ту простую мысль, что события не случаются вот так просто.

Но все, что есть у путешественника, чтобы длить свое существование, — это его телесная оболочка: кожа, дающая ощутить тепло или холод, зрение, обоняние, слух. Даже любовь не может вырвать их из их праздношатания — женщины для них под запретом. Ведь они не слоняются по улицам: нет более живых и в то же время более привязанных к определенному месту и более терпеливых существ, чем женщины, которые, не совершая для этого и малейшего движения, способны на поистине великие дела, о которых они сами едва ли отдают себе отчет. Так я вспоминаю одну мать, которая не подозревала, что у нее есть яичники. Да, путешественники иногда спят с теми из них, кто подвернется им под руку, с женщинами, по счастливому совпадению возбужденными и с душой нараспашку (как в старом поверье, гласящем, что в брачный период кобылы оплодотворяются ветрами). Но они не следуют за путешественниками, слишком уж эти женщины поглощены своими каждодневными хлопотами. Путешественники ничем не владеют и не отдают себя во владение никому и ничему — на женские тела, в глубине своей враждебные к этим торопыгам, у них есть только узуфрукт.  

То еще нужно терпение, чтобы завоевать и познать эту женщину, усевшуюся под солнцем в садах Гезиры, на берегу Нила.

Ну же, путешественники, продолжайте истощать и изводить себя все больше с каждым днем, страдая от раны, которую вы только бередите своей суетой, после чего пробуйте убедить себя, твердя, что вы свободны, что, по крайней мере, свободы у вас не отнять. Свобода моря и его путей совершенно воображаема: да, по сравнению с ужасным рабством жизни на суше, в самом начале путешествия она может напоминать свободу. Но вот чем она оборачивается на самом деле: все, что она дозволяет вам, это пара-тройка телесных движений и свобода от тех из них, которые вам приказывали совершать на суше. Невиданная ранее легкость. Улицы, как и море, не густонаселены, здесь ничто и никто вас не стесняет: вот почему их постояльцы не из числа людей, которые вынуждены выполнять одни движения, ограничивая себя в других. Вы можете вверить свои члены воздушному потоку, отдаться ветрам: нет здесь ни одного неуклюжего или неприличного, обсценного жеста, нет той толпы, в которой тебя то и дело задевают локтями, нет ничего из тех непристойных жестов, которые совершают люди в ее гуще, когда кто-то под шумок обжимает женщину за бедра или, идя поодаль от нее, украдкой высматривает ее образ во всех витринных отражениях, или резко отворачивается, чтобы схаркнуть в платок. Вы можете помочиться в море, когда вам заблагорассудится: это вы называете свободой?

Свобода есть реальная власть и реальная возможность быть собой. Сила, чтобы созидать, изобретать, действовать, раскрывать весь свой человеческий потенциал, в том находя радость.   

Путешественники и им подобные — это люди, раздираемые со всех сторон побуждениями, которые ничто не способно удовлетворить: любовь без любимой, дружба без друга, бег без пути, двигатель без движения, сила, которую не к чему приложить: ведь у нее нет предмета, цели и повода. Эти люди свободны, подобно мудрецам, которые постепенно парализуют все члены человеческого тела и еще называют это уродование мудростью: пришло время перестать быть стоиками, нет никакого неба, где вы могли бы наверстать упущенное.

Бежать, вечно бежать, лишь бы не думать, как вас искалечили?

Я здесь не сказки рассказываю: я знал военнослужащего из колоний, который был отправлен под трибунал на мысе Сен-Жака и который сказал своим судьям, увешанным галунами: «Я ничего не могу поделать с приступами, которые меня одолевают, с этими порывами, которые единственные вы должны вменить мне в вину. Бежать — без этого я не могу. Это единственное объяснение, которое я способен дать тому, что вы называете моей недисциплинированностью».

Итак, я в море. На море я думаю обо всех этих вещах, чтобы отдать ему должное, чтобы быть с ним во всех отношениях честным.  

Случаются здесь и отлучки, пропажи, исчезновения людей, которые, однажды завлеченные пришвартованными кораблями, словно мошкара свечением лампы, вскоре исчезают, сгорая в жару коралловых рифов.

В море мы сталкиваемся с могучей стихией, самовластной и гнетущей, целым ополчившимся на нас безликим миром, чей гул перешибает биение наших сердец. Море и пустыни — две стихии, одна подвижная, словно огонь, тогда как другая, как видится, движения лишена. Эти создания без голоса, рта и глаз, с обожженной от пекла шкурой — им нет никакого дела до того, чтобы замышлять против человека, которому они ни друзья, ни враги. Едва ли получится изобразить тех с помощью геометрии и алгебры, которые годятся только для твердых поверхностей: ибо наука это просто то, что дает нам ощутить почву под ногами. Но образы, желания и идеи — на море все они повалятся одни за другими, будто бы мухи с приближением зимы.   

Свобода? Не эту пустоту я искал, а реальную силу.

А что тогда мореплаватели, которые пересекают море взад и вперед так, как плотник перепиливает бревна? Да, все еще можно повстречать моряков, которые являются настоящими людьми.

Когда того требовали обстоятельства, капитан Блэр был способен на реальные поступки[6]. Сам на то не обращая никакого внимания, вдруг он принимал возвышенный вид знатока своего дела, для чего ему не требовалось заранее говорить себе: вот пришел момент быть возвышенным. Я знал одного подвязавшего юнгой поэта, который в каждом вылитом им ведре с водой на доски корабельной палубы в пять утра видел дело спасения своей души. Блэр же не думал, что спасает душу, он отдавал приказы, боролся против порывов ветра, шквалов и потоков, стерегся рифов. Он выходил из одной передряги в другую без самолюбования, без какой-либо лирической идеи об океанах. Ему было известно, что в определенные минуты нельзя сидеть сложа руки, что нужно принять решение и раздать приказы, потому что все зависит от скорости и точности каких-то нескольких движений. В эти моменты на него любо смотреть: только представьте, как он кричит какому-нибудь директору или собственнику из нанявшей его компании, как патрон в «Буре»[7]: «Марш по каютам!.. Молчать!» Когда его корабль еще новенький, как Amin[8], Блэру есть что изучить: как работают судовые насосы, как каркас судна подчиняется поворотам руля, как оно ведет себя на волнах. Он прислушивается к шумам корабля, как к биению сердца, пока не познает его, как женщину, и не испытает к нему отвращение, как к старой супруге.

Он доволен, когда достается мужская работа, когда есть враги — мели и направления водных токов с их разноцветными знаменами на картах. И тогда все члены экипажа становятся как бы продолжением его тела. Точно так же следует смотреть на работу бригадира котельного завода, который командует своими людьми перед тяжелым штамповочным прессом, или на работу хирурга за операционным столом. Но не пытайтесь своим анализом отделить их от их действия. Вот так и Блэр: жив до тех пор, пока действует, — но ему известно только одно занятие, и в этом его несчастье. Остальное же время — поскольку бури длятся не вечно, поскольку не всегда в порту попадается трудная работенка — он томится и посматривает на свое грузовое судно, словно бы это была клетка для него, и ему не станет легче от того, что он обзовет море сукой. Сентиментальности по поводу моря заставили бы его затрястись шотландским хохотом: то непостоянная материя, едва ли поддающаяся обращению, и непредсказуемая, словно строптивый конь. Оно может прикончить и оставить гнить того, кто упустил его из виду хотя бы на секунду, — все это время нужно помнить о его норове. Блэр даже не спустится на сушу, чтобы полюбоваться пейзажем: он делал двадцать пять, а то и тридцать остановок в Массауа, но ему нет дела до того, что это самая красивая бухта в мире с ее амфитеатром из гор, спокойными желтыми водами, которые выбрасывают на берег желтый песок, водоросли, как в Амазонке, и цветки дерева, которое я прозвал Королевским. Зато он знает, что коралловый риф простирается здесь вплоть до середины Красного моря. Навигационные карты говорят ему, что этот лабиринт из подводных улиц, переходов и тропок перестраивается из года в год. Его внимание приковано к пене вдоль линии прибоя, но он не восторгается прериями зоофитов в двадцати пяти метрах от него с их пышностью и соцветиями. Он лишь знает, что навигация — дело непростое, и, занимаясь ею, он должен отдаться той без остатка. 

Всем этим морякам до смерти скучно: Блэр, который думает о своих мертвых детях и о немецкой подлодке, за которой его патрульный катер последовал в ледяные туманы Северного моря весной 1917 года[9], Битон, Хиддлстон — инженер, который мечтает только о том, как бы поскорее самому пристроиться работать на лайнер, как ждет повышения какой-нибудь функционер. Моряки не так сильно отличаются, как можно подумать, от коммивояжеров, исколесивших всю Францию на своих «Рено 6CV».   

Я вас уверяю: всем этим мужчинам скучно.

Примечания

[1]

Дюамель, Жорж — французский поэт и друг Низана — Прим. пер.

[2]

Низан имеет в виду окончание «Повести о приключениях Артура Гордона Пима из Нантукета» Эдгара Алана По — Прим. пер.

[3]

Вероятно, имеется в виду всеобщая стачка 1926 года в Великобритании — Прим. пер.

[4]

Отсылка на начало романа Герберта Уэллса «Люди как боги» — Прим. пер.

[5]

Французская поговорка les alouettes ne tombent pas rôties dans la bouch, по смыслу аналогичная русскому выражению «без труда не вытащишь и рыбку из пруда» — Прим. пер.

[6]

Капитан Эндрю Дугалл Блэр, участник Первой мировой войны, сын шотландский эмигрантов Марты и Джона Блэр; с 16 лет Блэр работал в море и впоследствии был нанят пассажирской и грузовой судоходной компанией Clan Line, где занимался перевозом пассажиров и грузов по Персидскому заливу. Периодически по службе посещал Йемен. — Прим. пер.

[7]

Персонаж боцмана из пьесы Шекспира «Буря» — Прим. пер.

[8]

Имеется в виду судно SS MV ET Amin, на котором Низан отправляется Йемен — Прим. пер.

[9]

Подробнее историю службы Эндрю Блэра на подводной лодке Helgoland (Q-17) (точнее, речь идёт о «корабле ловушке» или Q-boat, военном корабле, замаскированном под торговое судно) в годы Первой мировой и об этом преследовании рассказывает его внучка (дочь Дороти Джесси Блэр, третьего и единственного достигшего совершеннолетия ребёнка Блэра и Лилиан Патриции Эдит Харви); — Прим. пер.  

Материалы нашего сайта не предназначены для лиц моложе 18 лет

Пожалуйста, подтвердите свое совершеннолетие

Подтверждаю, мне есть 18 лет

© Горький Медиа, 2026 Все права защищены. Частичная перепечатка материалов сайта разрешена при наличии активной ссылки на оригинальную публикацию, полная — только с письменного разрешения редакции.