«Шумеро-аккадская литература не знала графомании»

Владимир Емельянов. Литература Древней Месопотамии. Курс лекций. СПб.: Петербургское Востоковедение, 2025. Содержание

— Владимир Владимирович, расскажите, пожалуйста, как пришла идея собрать, переработать и издать ваши лекции? Кто изображен на обложке книги?

— Семестровый курс лекций под названием «Шумеро-аккадская литература» я читал на протяжении тридцати лет. Первый мой курс на эту тему был прочитан в Петербургском еврейском университете в 1995 году. Потом я стал его читать на кафедре философии и культурологии Востока философского факультета СПбГУ для студентов ближневосточного отделения. Затем я перенес его на восточный факультет, где он читался для студентов отделения ассириологии и гебраистики на кафедре семитологии. Потом мой курс стал частью более общего курса «История литератур Древнего Востока» для первокурсников филологического факультета. Несколько позже одну из его частей, посвященную эпосу, я сделал годовым курсом на кафедре семитологии и гебраистики, где для третьего курса читаются лекции на тему «Религиозные представления в эпосе Древнего Востока». И наконец, мне предложили прочесть его онлайн в просветительском обществе «Архэ». Это если говорить только о лекциях. 

Попытки систематизировать произведения шумеро-аккадской литературы на письме не оставляли меня с 2000 года, когда я писал популярную книжечку «Древний Шумер. Очерки культуры». Именно там впервые сформулирована хронотематическая классификация произведений шумерской литературы. А в 2012 году я получил еще один шанс: руководство восточного факультета поручило мне собрать научную группу и стать руководителем коллективной монографии по теме «Литературы стран Азии и Африки. Начальный период развития». В этом проекте я написал и вводную часть, и большой очерк развития шумерской литературы. Писать об аккадской литературе я предложил Игорю Сергеевичу Клочкову. Он согласился, но, к сожалению, тяжело заболел, и наша книга вышла без аккадской части, что чрезвычайно досадно. 

Таким образом, нынешнее издание было обеспечено большим материалом и множеством текстов, собиравшихся тридцать лет. Если же говорить о моей собственной исследовательской и переводческой работе в этом направлении, то за тридцать лет опубликовано большое количество статей и монографий с переводами шумерских и аккадских литературных текстов. Из них особняком стоит комментированный перевод шумеро-аккадского эпоса Нинурты и гимнов Гудеа, вышедший в 2023 году в серии «Литературные памятники». Истории литературы посвящена также и книга «Гильгамеш. Биография легенды», вышедшая в малой серии «ЖЗЛ» в 2015 году.

Теперь о том, как сложилась эта книга. Сейчас есть книги написанные, а есть наговоренные. Написанные тяжелы и скучны, наговоренные поверхностны, лишены ссылок, библиографии и указателей. Я решил сделать по-другому. Сперва курс лекций записывается на диктофон. Потом его расшифровывают. Затем убирается лишняя разговорная лексика, но оставляется лекционная риторика. Потом текст проходит редакторскую правку, вставляется из презентаций вся библиография. Проходит какое-то время, автор смотрит на продукт и начинает дописывать сложившуюся книгу, добавляя всего по вкусу: и фактов, и примечаний, и книг. Потом текст читает второй редактор, он же делает указатели. Так сделана книга о литературе. И так делается сейчас новая книга, название которой я пока не раскрываю. Почему делается именно так? Потому что по-старому работать не хочется. Потому что читатель тяжелое не переварит. Потому что студенту такое читать лучше. Потому что новые средства фиксирования информации исподволь влияют на риторику пишущих авторов. Как назвать такую книгу? Она и произнесенная, и написанная, и содержит весь необходимый аппарат. Она и речь, и текст. В книге есть риторика объяснения. Читатель может представить себе, что он сидит в аудитории, а лектор стоит у доски и разъясняет каждый нюанс темы. Повествование ведется неспешно, между цитатами вставляются пояснительные реплики, некоторые места повторяются в новых контекстах. Это не учебник, не путеводитель, не справочник, не сухая монография, не занимательная популярная книга, а именно напечатанный лекционный курс.

На обложке книги изображен фрагмент из знаменитого «Урского штандарта» XXV в. до н. э. — музыкант, играющий на лире в окружении слушателей. Шумерская литература чаще всего пелась, а не произносилась. И пели ее под аккомпанемент струнных, духовых и ударных инструментов. Поэтому изображенный фрагмент символизирует в книге саму клинописную литературу Древней Месопотамии, рожденную музыкой и ритмом.

— Расскажите о наиболее значимых отличительных чертах литературы Древней Месопотамии.

— Если коротко, то шумеро-аккадская литература — это литература Древней Месопотамии, цивилизации, разделенной на северную (Аккад) и южную (Шумер) части и не имевшую в древности единого названия. Сегодня это Республика Ирак. Эта литература стала местом встречи и взаимодействия двух естественных языков (шумерский и аккадский), одной системы письма (словесно-слоговая клинопись) и двух символических языков ритуала — вербально-формульного и музыкально-действенного. Первые записанные на глине произведения шумеро-аккадской литературы дошли из Ура и Шуруппака, они датируются XXVI в. до н. э.  А самые последние глиняные тексты с молитвами известны в записи греческими буквами и сделаны в I в. н. э. Однако само развитие этой литературной традиции остановилось в районе VI в. до н. э. 

Ее произведения нельзя назвать шумерскими или аккадскими, поскольку на этих языках писало большое число народов Ближнего Востока. Скорее можно разделить произведения литературы Древней Месопотамии на шумероязычные и аккадоязычные. Они создавались на усредненном варианте языка, который можно назвать литературным. Этот письменный язык, в отличие от устного, данные которого дошли из писем и пословиц, не претерпевал больших изменений и сильно консервировался из века в век. В ассириологии долго существовала гипотеза «гимно-эпического диалекта», на котором якобы были написаны литературные произведения. Однако с течением времени стало ясно, что язык по составу слов тот же самый, что и в хозяйственных текстах, а вот стиль совершенно другой. Так что я бы говорил о гимно-эпическом стиле литературных языков Древней Месопотамии.

В шумеро-аккадской литературе выделяются как произведения словесности, связанные с устным творчеством, так и произведения развитой литературы, разработанные писцовыми школами. К словесности относятся паремии, заговоры, молитвы, гимны (в том числе эпические песни о богах и героях, которые мы условно называем мифами), любовная лирика, плачи, прения, сказки, трудовые песни, песни о пиве и радости. Развитая литература включает в себя царский и магический эпос, тексты катастрофы, тексты о неправедном царе, тексты о невинных страдальцах и сказание о Гильгамеше. Для шумеро-аккадской литературы характерны отсутствие или символическое присутствие авторского начала, поэтическая или ритмическая речь, связь сюжетов с календарными праздниками. Довольно часто для литературных текстов на шумерском языке существует отражение в аккадских произведениях. Либо это переделка старого сюжета, либо пародия на него. Героями шумеро-аккадской литературы были божества, демоны и молодые люди. Ни дети, ни старики не могли в то время заинтересовать поэтов, поскольку дети были собственностью родителей, а старики повиновались своему опыту. Молодой человек способен на поступок, на подвиг. Или молодой человек способен на диспут, если он учится в школе. Зрелый человек, как правило, был героем произведений о жизненном кризисе или о катастрофе.

Все, что нам известно о шумеро-аккадской литературе, донесли до нас школьные (реже — дворцовые) библиотеки. Так что, вопреки давнему стереотипу, мы обязаны нашими знаниями не жрецам (которые часто были неграмотны), а школьным учителям. Некоторые из них работали в храмах, а некоторые просто учили детей в школе и писали произведения на свежих табличках. Но в их обязанности входило и подновление старых. Шумеро-аккадская литература не знала графомании. Отбиралось и записывалось только то, что имело общественную ценность.

— Какие тексты и сюжеты появились в вашей книге впервые?

— Прежде всего, это информация о самых ранних шумерских текстах литературного содержания, которые были более-менее адекватно прочитаны только в последние десять лет. Это заговоры, гимно-эпические тексты и фрагменты XXVI–XXIV вв. до н. э. из Шуруппака, Абу Салябиха и Лагаша, такие как «Лугальбанда и Нинсун», «Эзина и ее дети», гимн Ниппуру и древнейшие тексты о сотворении мира. Их сюжеты не воспроизводились более поздней литературой. Очень много нового в разделе об аккадской литературе. Впервые рассмотрены вместе все памятники раннеаккадской литературы и, в частности, тексты о царе Саргоне. Введен в историю литературы недавно опубликованный текст «Разговор отца с сыном». Даны полные переводы шумерских прений Земледельца и Скотовода, Рыбы и Птицы, староассирийского текста о Саргоне, шумерского гимна царю Исина Липит-Иштару. Нового материала очень много, и всего здесь не назовешь. 

Последовательное изучение литературных текстов по хронологии привело меня к выводу, что очень многие литературные мотивы и сюжеты были известны только в одну эпоху. Позже они или забывались, или искажались. Поэтому наряду с обычной для историка мыслью о непрерывности писцовой традиции нужно всегда помнить о моментах прерывности и уметь их замечать. Так, например, известнейшая в шумерское время поэтесса Энхедуана была совершенно забыта ассирийской традицией, и ее имени нет в поздних списках авторов. Ассирийцы не знали имен Гудеа или Урукагины. Эти имена открылись через много столетий только европейским ученым. 

 — В начале курса лекций вы отмечаете, что книги о литературах Древнего Востока пишут преимущественно для того, чтобы рассмотреть эти литературы в библейском контексте. Почему так происходит?

— Это происходит потому, что ассириология некогда отпочковалась от семитологии и библейской критики, а до начала XX века существовала именно в богословском контексте — то есть как новая информация, подтверждающая или опровергающая Библию. До Первой мировой войны возникла концепция Фридриха Делича о том, что все еврейские писания вышли из вавилонских текстов. Появился панвавилонизм с его нелепым утверждением, что вавилонская культура повлияла в древности на все культуры мира, включая даже майя. А после Второй мировой войны возникла концепция Сэмюела Крамера о том, что евреи были продолжателями шумеро-аккадской традиции в мировой культуре. И поэтому до 1960-х годов проблематика месопотамской литературы оставалась в рамках дихотомии «шумеры — евреи». Но наконец появились более взвешенные исследования Вилфреда Лэмберта, Мигеля Сивила, Иоахима Крехера, Яна ван Дейка, Хермана Ванстипхоута, Клауса Вильке, Дитца-Отто Эдцарда, Гебхарда Зельца, Игоря Сергеевича Клочкова и многих других исследователей, и в этих работах литература шумеров и вавилонян рассматривалась в ее собственном пространстве и времени. Нужно исходить из того, что ни шумеры, ни вавилоняне понятия не имели о книгах Библии, в самой этой книге нет ни одного прямого заимствования из клинописных литературных текстов, а обнаруженные сюжетные параллели не свидетельствуют о буквальном знакомстве евреев с вавилонскими текстами. При буквальном заимствовании обязательно были бы воспроизведены имена собственные и некоторые формулы. Но мы этого не наблюдаем. И в настоящее время можем сделать вывод, что составители Ветхого Завета знали историю только с IX века до н. э., а месопотамско-библейские параллели объясняются либо общесемитской мифологией, либо устной арамейской традицией эпохи плена, через которую евреи получали искаженную информацию о литературных композициях и сюжетах шумеро-аккадской литературы. Такой подход куда более корректен и плодотворен.

— В курсе лекций вы впервые демонстрируете формальные методы отделения художественных текстов от других памятников клинописи. Что это за методы? Как вы думаете, почему ваши предшественники не создали их? 

— Дело в том, что никто из исследователей шумеро-аккадской литературы не додумался до простого вопроса: почему мы вообще можем говорить, что у шумеров и вавилонян была литература? Для этого нужно было спросить их самих. Но никто не собирался этого делать. Под вавилонской литературой долгое время понимались все роды и жанры клинописных текстов, включая и правовые, и хозяйственные. Однажды, когда моя аспирантка выступала с докладом, коллега по факультету, специалист по современной восточной литературе, удивленно промолвил, глядя в мою сторону: «И почему это литература? Что в этом такого литературного? Почему это не ритуал, не политический текст?» Я тогда ответил ему, что эти тексты порождены художественной фантазией и имеют сюжеты. Он понял, но все равно остался недоволен. И тогда я решил, что мне послан определенный вызов. Необходимо найти объективные критерии того, что в шумеро-аккадской писцовой традиции есть художественные тексты и что сами древние люди считали их таковыми. К тому времени я уже прочел клинописные тексты всех жанров. Поэтому мне нетрудно было установить такие критерии. Я насчитал их четыре.

1. Все жанры клинописных текстов представляют собой клише, которые можно определить по первой, второй или по последней строчке. Только литературные тексты не имеют таких клише. Они пишутся в произвольной форме.

2. У каждого литературного текста в клинописи есть колофон. Это указание на жанр, на сопровождение музыкальным инструментом или просто на число строк. У текстов других жанров такого колофона нет.

3. Существуют клинописные каталоги, в которых литературные произведения обозначаются по первой строчке.

4. Существуют списки авторов литературных произведений. Им не особо нужно доверять, многие имена указаны чисто символически, просто как авторитеты. Но главное не в этом. Главное в том, что у других жанров авторских списков нет.

Таким образом удалось формально отделить художественные клинописные тексты древней Месопотамии от прочих. И теперь я бы мог сказать своему скептически настроенному коллеге, что моя аспирантка действительно занимается литературными текстами по таким-то и таким-то критериям.

— В книге говорится, что одна из ее задач — просветительская. Прочитав это, мне стало интересно, кто еще из отечественных исследователей руководствовался такой же задачей, публикуя тот или иной текст о Древней Месопотамии. Расскажите, пожалуйста, о них, а также о неудачных, на ваш взгляд, попытках просвещения российских читателей. 

— Если говорить о просветительской миссии, то в докомпьютерную эру ее выполняли общие очерки шумерской и аккадской литератур, а также вступления к сборникам переводов с клинописных языков, написанные Вольдемаром Казимировичем Шилейко, Игорем Михайловичем Дьяконовым и Вероникой Константиновной Афанасьевой. Особого внимания заслуживают статьи Афанасьевой по шумеро-аккадской мифологии в легендарном издании «Мифы народов мира». Большое значение для понимания многих аспектов литературы имеют работы и переводы Игоря Сергеевича Клочкова. В дальнейшем эта ноша легла на меня, мне нужно было писать множество энциклопедических статей (в том числе, статьи в Большой российской энциклопедии) по литературе, религии и мифологии Шумера, читать лекции по истории эпической традиции в Древней Месопотамии.

Я очень рад тому, что на сегодняшний день в России работают различные телеграм-каналы и читаются просветительские лекции, что выходят издания российских ассириологов. Особенно активны в этом отношении мои коллеги Ольга Попова, Борис Александров и Екатерина Маркина, а также археолог Алексей Янковский, копающий в Ираке. Продолжают выходить научно-популярные книги по религии и мифологии Древней Месопотамии. Из удачных примеров назову книгу Ольги Поповой и Екатерины Берзон «Мифология Месопотамии». На мой взгляд, это хорошее введение в предмет, написанное для первоначального ознакомления с ним. У него есть свои недостатки, недавно отмеченные мною в рецензии, но все же его следует признать соответствующим и критериям науки, и хорошему вкусу. Популярные книги Юлии Чмеленко гораздо менее удачны. Что же касается именно изучения литературы, то издания, аналогичного по названию и содержанию моему лекционному курсу, нет нигде. И я сам удивляюсь, что никому из зарубежных коллег не пришло в голову написать такую книгу.

— В феврале этого года ваша книга была представлена в Музее Анны Ахматовой в Фонтанном доме. Каковы ваши впечатления от презентации?

— Презентацию можно послушать по ссылке. Она прошла успешно, хотя слушателей было не очень много. Помимо автора, выступали рецензент книги профессор Михаил Борисович Мейлах, главный редактор издательства «Петербургское Востоковедение» Ольга Ивановна Трофимова. Должен был выступить и еще один рецензент, доктор филологических наук Константин Анатольевич Богданов, теплые слова которого остались на задней обложке книги. Но, к сожалению, он не успел приехать из Сербии. А через неделю скончался. Я так и не смог вручить ему очень ожидавшийся им экземпляр. Светлая память.

— «Горький» — издание о книгах и чтении. В завершение интервью расскажите, пожалуйста, о книгах, прочитанных за последние два года и по-особенному вас тронувших. Что читаете сейчас?  

— Сейчас читаю: по-русски — лекции Фредерика Джеймисона «Годы теории: Французская мысль от послевоенного времени до наших дней» о французских философско-антропологических теориях XX века; по-английски — недавно вышедший очень значимый том по истории национальных школ ассириологии, в котором я тоже принял активное участие. Книга выпущена в Мюнстере в издательстве Zaphon по материалам Международного конгресса ассириологов, проходившего в Иннсбруке в 2018-м, и называется «Towards a History of Assyriology». Статьи участников конгресса по этой теме пролежали в издательстве семь лет, я уж и не чаял, что книга выйдет. 

Что касается книг, которые читал за два года, то в памяти остались только те, которые впрямь потрясли. Слишком много информации. Читаешь какую-нибудь книгу, даже делаешь выписки, а потом забываешь. В памяти остается либо то, что нужно для работы, либо то, что осталось жить после прочтения. Из тех, что потрясли, назову книгу Александра Константиновича Нефедкина «Кафедра истории древней Греции и Рима Санкт-Петербургского государственного университета. Очерки истории в контексте эпохи». В нашей исторической науке еще не было столь фундаментального труда по истории отдельной кафедры (917 страниц). Я просто потрясен эрудицией и трудолюбием автора, известного специалиста по античной и палеоазиатской военной истории. В этой книге есть не только энциклопедические данные обо всех преподавателях, но даже перечни предметов и приглашенных преподавателей за все годы существования кафедры, даже данные по факультативам и кружкам, которые посещали студенты, а также по видам общественной работы студентов. Эта книга — какой-то монстр, феномен, и для истории науки это, конечно, одна из недосягаемых вершин. Она не просто справочник, но и теоретически интересное исследование того, как менялась внешняя и внутренняя научная конъюнктура отдельно взятой кафедры, объект которой, казалось бы, не имел отношения к современным политическим процессам. 

Столь же потрясает тысячестраничный том Михаила Борисовича Мейлаха «Поэзия и миф», в котором собраны статьи автора по бесчисленному количеству дисциплин — гебраистике, антиковедению, провансалистике, литературе Серебряного века, истории обэриутов, балетоведению и многому-многому другому. В этот том можно уйти как в отдельную вселенную и с успехом жить там, никуда больше не выходя. Очень большое впечатление оставил шестой том Собрания трудов Михаила Леоновича Гаспарова «Наука и просветительство». Это собрание его интервью и публицистических статей по разным вопросам, настоящая школа и жизни, и науки. Эта книга обложена у меня закладками на многих страницах, и одна из них, возможно, хранит эпиграф к будущей книге. 

Я очень много читаю сейчас на разных языках по истории ассириологии, по шумеро-аккадскому жанру прений (потому что по теме диалогической речи в текстах Древнего Востока работает наша научная группа, получившая грант РНФ), по истории риторики и поэтики. На художественную литературу времени не остается. Однако отмечу только что прочитанный мною роман Дениса Драгунского «Филфак и вокруг». Я благодарен его автору не столько за саму историю его невероятных и многочисленных любовных похождений, сколько за мемуары об ученых и за интереснейшие неожиданные отсылки к некоторым научным книгам — например, к книге Анатолия Михайловича Газова-Гинзберга о символизме прасемитской флексии, которую я не читал и теперь буду стараться достать. Мне также очень понравился его заочный филологический спор с Сергеем Сергеевичем Аверинцевым по поводу толкования некоторых греческих терминов. Думаю, что прав здесь именно Драгунский. И конечно, великолепен в книге словарь советских терминов и фразеологизмов. Его должен читать каждый, кто хочет узнать, как жили люди в Москве в 1970-е годы.