Автономность и аутентичность

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

1

Прочитав новость о том, что Дмитрий Бавильский умер, я сразу вспомнил об одной нашей переписке 2019 года — важной для меня, поскольку я только приступал к поиску своего литературного места.

 Я вырос в Москве, но всегда чувствовал себя там посторонним. Еще до пандемии я опубликовал хвалебную мини-рецензию на книгу одного московского литературного критика. Я не всегда понимал, почему тексты этого критика нравятся всем вокруг, но в те годы мне очень хотелось быть как «все вокруг», вот я и пошел на поводу у социальных инстинктов. Почему Растиньяку можно, а мне нельзя?

 Вечером мне в личные сообщения написал Бавильский и отругал за эту рецензию. Он написал все, в чем я боялся себе признаться, — то есть написал правду, за которую мне стыдно стало. Это был урок старшего коллеги молодому: нельзя продавать свою индивидуальность ради социального капитала. Вместо этого надо систематизировать знания и сделать наконец новый шаг в литературном развитии. Талантом своим займись уже, а не положением в обществе, если хочешь по-настоящему быть подлинным, независимым, — такова была суть его сообщений в тот вечер.

Я поблагодарил его за честность и до сих пор стараюсь следовать его совету. Я ни секунды не сомневаюсь, что каждому молодому писателю или критику необходим старший коллега, который вовремя приведет его в чувство. Дмитрий Бавильский был именно таким.

2

Надеюсь, кто-нибудь напишет подробно о книгах Бавильского, в том числе о тех, которые он, увы, не успел опубликовать (продолжение романа «Красная точка», например). Мне же хочется рассказать о нем в роли литературного критика — тем более что другого критика такого масштаба я не знаю.

Можно вспомнить по крайней мере две стереотипные роли критика. Первая роль — воспитательно-наивная: когда кто-нибудь от имени «мы» просвещает читателей, советуя им «важные» и «нужные» книги. Вторая роль — медийно-коммерческая: когда очередной Эддисон Де Витт, воплощение остроумия и цинизма, использует «творцов» для создания инфоповодов и накопления символического капитала.

Дмитрий Бавильский не принадлежал ни одной из этих ролей. Он был писателем и критиком. Он на протяжении многих лет занимался литературной критикой со строгой целью — проверять способность литературы описывать и осмыслять мир. Из-за этого Бавильский-критик нередко скрещивался с Бавильским-писателем. Как есть эстетика ради эстетики, так есть критика ради критики, или метакритика: когда из рецензии вырастает автономный литературный текст, анализирующий мир, то есть происходит сотворчество писателя и критика, — вот каким был случай Бавильского. Он писал об этом еще в программном тексте 1999 года:

«Критик — это тот же беллетрист, но беллетрист-экстраверт более высокого интеллектуального порядка, это писатель, готовый заниматься не только своими личными проблемами (чем на законных основаниях занимается каждый пишущий — он и пишет-то только потому, что решает), но и замечать чьи-то попутные. Просто он, в отличие от сермяжного прозаика-интроверта, носящегося со своими комплексами, оказывается прозаиком-экстравертом, ориентированным на общение и диалог. И оттого замечающий, помимо своего, кровного, еще и чужие тексты. Что ж, честь ему за это и хвала».

Показательным примером может служить текст, написанный Бавильским еще в 1995 году в возрасте двадцати пяти или двадцати шести лет, — «Заметки на полях русского „Улисса“». Он рецензирует как роман Джойса, так и перевод романа с комментариями Сергея Хоружего, из-за чего его «заметки» преодолевают нормы стандартной рецензии и перерастают в автономный самобытный метатекст, посвященный уже не столько самому роману Джойса, сколько сотворчеству языка этого романа и русского языка. 

Стремление Бавильского к метаписьму не допускало появления стандартного хода мысли, стандартного текста, стандартного отклика на стандартную рецензию. Метаписьмо — это письмо в первую очередь формальное, а не содержательное. Но именно эта форма была гарантом аутентичности: она постоянно производила что-то новое, уникальное, что-то, что будет отличаться от фальшивой нормы популярной медийной литературной критики.

3

Из-за нелюбви к фальши Бавильский часто бывал категоричен в адрес литературного сообщества России. Несмотря на декларацию демократических ценностей, эти литераторы (как правило, московские) часто вели себя антидемократически. Они создавали литературные гетто, своего рода салончики госпожи Вердюрен, формирующие иерархии «главных» или «успешных» писателей/поэтов/критиков и их агентов влияния в литературных институтах или кругах. Но становиться частью таких антидемократических литературно-социальных гетто Бавильский не желал. 

Помню свой восторг, когда впервые прочитал его рецензию на «Пароход в Аргентину» Алексея Макушинского. Он очистил роман Макушинского от фальшивых трактовок других литературных критиков, перешел к собственной интерпретации, опирающейся на ключевых переменах в мировой литературе последних 20–30 лет, показал взаимосвязь этих перемен с языком Макушинского и тем самым позволил читателю — мне в том числе — разглядеть уникальность этого романа для русскоязычной литературы. Недавно кто-то написал, что Бавильский был идеальным читателем писателей. Это правда.

Глобальные литературные институты («культурная инфраструктура») вызывали у него ту же неприязнь, что и маленькие литературные гетто, — в первую очередь из-за замены подлинной литературы на «успешные» книги. Об этом он писал, например, в блестящем эссе «Почему Петер Надаш никогда не получит Нобелевскую премию».

Разумеется, такая стратегия публичной литературной критики — модернистская и аутсайдерская — не могла быть востребована современными медиа, зацикленными на производстве воспитательных рецензий-пересказов или циничных инфоповодов. Вполне возможно, что по этой причине Бавильский продолжал публиковать рецензии там, куда заглядывали только отчаявшиеся, все, кто устал от фальши литературно-медийного мира, — в толстых журналах или в ЖЖ.

Благодаря Дмитрию Бавильскому в русскоязычном интернете — в русскоязычной литературе — возникла, например, совершенно иная интерпретация автофикшена. Эта интерпретация расходится со всеми дублирующими друг друга однотипными текстами об этом жанре, которые можно прочитать на сайтах медиа и порой даже в академической литературе.  

Бавильский прочитал все переведенные на русский книги Карла Уве Кнаугсора (ни один другой критик у нас этого не сделал), Анни Эрно (найдя, к примеру, поразительные сходства у Эрно с Лидией Гинзбург, которую перечитал еще в 2011 году), Петера Хандке (обнаружив у них с Эрно удивительные совпадения), а еще в 2012 году, когда Зебальда никто толком не прочитал на русском (не считая Ксении Рождественской), он написал самую обстоятельную по сей день рецензию на «Аустерлиц» (благодаря чему вы не найдете ни одной избитой фразы о Зебальде, чего нельзя сказать о большинстве других текстов на русском). 

Блуждая между этими авторами и их книгами, Бавильский собственным языком и в уникальном стиле (фирменные дробленые «твиттеровские» вспышки-мысли) создал нарратив о том, что по внутренним законам послевоенной европейской литературы возникновение автофикшена было необратимым. Я подчеркиваю: по внутренним законам литературы. Это важно. На примере автофикшена Бавильский продемонстрировал, что литература по-прежнему может объясняться через литературу. Она не нуждается во Внешнем — в объяснительной надстройке левой идеологии, поп-культурологии, академической антропологии, эмансипаторского дискурса, современного искусства или бог знает чего еще. Литература, настаивал Бавильский, автономна в своем развитии.

И ты, писатель или критик, должен соответствовать этому духу независимости.

4

 Ох, а ведь я даже не упоминал его блестящие рецензии на романы Петера Надаша, Айрис Мердок, Роберто Боланьо, Марселя Пруста (в переводе Елены Баевской). 

Или с какой любовью он отрецензировал всю Элис Манро («Однажды я прикололся и прочитал подряд почти все сборники прозы Элис Манро...»).

Или его монументальный разбор историософской трилогии Алейды Ассман.

А чего стоит его деконструкция «Лета в пионерском галстуке»?

5

В одном из ранних текстов Бавильский проницательно заметил, что в наши дни архаичное деление культуры на «высокую» и «низкую» сменилось противопоставлением подлинного и фальшивого. С этим он отчасти связывал прорыв автофикшена — романы Эрно и Кнаусгора формальными средствами добиваются эффекта узнавания, подлинности. Эти писатели вернули нам ускользающее переживание прозрачности, уникальности литературного опыта в начале XXI века. 

Мне кажется, Бавильский добивался того же самого во всем, за что брался, — в том числе в литературной критике. Читая его рецензии, ты не перестаешь удивляться, что аутентичная литературная критика, продиктованная авторским духом автономности, все еще была возможна.

Что ж, честь ему за это и хвала.