Аполитичность — воображаемая стена

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

—  Давай начнем с главного: что такое политическая теология? Чем она отличается от церковной политики в отношении государства? 

— Определения действительно очень важны, и их обсуждению часто уделяется недостаточно внимания. Если с теологией все относительно просто — это разговор о взаимосвязи Бога, мира и людей — то как раз на «политике» ломается больше всего копий. Мне хотелось бы, чтобы больше людей осознавало: это не нейтральное понятие, и его границы всегда определяются предубеждениями, интересами и контекстом того, кто дает определение. 

В определении политики я следую «процессуальному» подходу, который часто противопоставляется «аренному». Большинство политологов и теологов располагаются где-то между этими полюсами: либо политика — это непрекращающийся и всепроникающий процесс распределения власти и ресурсов между людьми, либо же этот процесс ограничивают институциональными рамками, например вертикалью государства. Мне ближе первый подход: я принципиально не заинтересован в установлении искусственных границ, а восприятие политики как процесса, происходящего только в определенных местах, именно этим и грешит. Это неизбежно ведет к маргинализации отдельных групп людей: женщин, меньшинств, церквей — разных в разных контекстах. 

Наверное, каждый хотя бы раз слышал фразу «христианство вне политики». Когда христиане осмысляют себя как сообщество, которое может взять и отделить себя от политики (для России, особенно протестантской, это наиболее типичная позиция), то из их повседневного мышления и дискуссий пропадают все те же вопросы распределения власти и ресурсов — и последствия у этого всепроникающие: эта динамика начинает игнорироваться не только в разговорах об обществе, вертикали власти, работе или университете, но и в отношениях внутри самого сообщества. Если в церкви нет политики, то странно подвергать сомнению справедливость и эффективность распределения власти в ее структуре или рассуждать о том, насколько концепция служения миру оторвана от реальности, если она не приводит к облегчению участи людей, которые несправедливо заключены в тюрьмы, финансово бедствуют или каждый день испытывают тиранию государства, стремящегося поглотить собой все жизненное пространство. Напрашивается важный вопрос: церковь действительно может быть вне политики или это удобная иллюзия, позволяющая сбросить с себя груз ответственности за происходящее вокруг? Даже заявляемая аполитичность — не более чем риторическая, воображаемая стена, которую, в общем-то,и возводить не надо, так как современный человек выращен на мысли, что религия и политика — это принципиально разные сферы жизни, соединять которые взрывоопасно. 

К политической теологии я предлагаю подходить, отталкиваясь от трех базовых тезисов. Во-первых, любая теология является политической. Если политика — это процесс распределения власти и ресурсов, то любое взаимодействие двух и более людей влияет на этот процесс напрямую, оно и является этим процессом. Во-вторых, можно говорить о политической теологии как о дискурсе. Во времена библейских авторов не существовало понятного и современного нам разделения на религию и политику, это чуждый для них способ думать о мире — и тем не менее они обсуждали саму динамику властных отношений между людьми. С другой стороны, даже современный человек, наоборот, может намеренно избегать таких обсуждений, игнорировать политический дискурс и делать вид, что в политике можно не участвовать. В-третьих, можно говорить об академической дисциплине, где есть свои направления мысли и где политика обсуждается эксплицитно и систематически. В таком виде политическая теология начала оформляться только в первой половине прошлого века, и постепенно у христиан появились разнообразные способы говорить о политике в своем контексте: теология освобождения, публичная, квир-, феминистская, черная и далее по списку. Это широкое поле исследований с общим интересом к политике и отличиями в контексте и подходах к решению проблем. 

Отвечая на второй вопрос: церковная политика в отношении государства, таким образом, является частью политической теологии, но частью, играющей совершенно разную роль в разных контекстах. Для условной черной теологии эта роль значительнее, чем для условной публичной: первая озабочена освобождением черного населения (и его попутчиков), вторая — влиянием христианства на широкую общественность. Задачи разные, акценты смещаются вместе с ними. Разумеется, я несколько упрощаю, и нет какой-то одной черной или публичной теологии — подходов столько же, сколько контекстов, и даже внутри одного течения бывают совершенно противоположные движения.

— Как ты стал заниматься теологией, в частности — политической? 

— Теологией я начал заниматься сразу после школы, когда поступил в Санкт-Петербургский христианский университет, где сначала окончил бакалавриат, а затем магистратуру. Свой первый диплом я посвятил «Политической теологии в американском протестантизме XX века» и, что примечательно, с темой определился в первых числах января 2022 года — очень скоро стало понятно, насколько своевременным было это решение. Интерес к политике у меня был еще с подросткового возраста, а бэкграунд протестантский, и я довольно быстро понял, насколько непопулярна тема политической теологии в моей среде. Так что я хотел одновременно восполнить пробел и удовлетворить свой интерес. 

В магистратуре я двинулся ближе к нашему контексту, так как феномен аполитичности протестантов на постсоветском пространстве меня всегда озадачивал. С периодом исследования определиться было несложно: баптисты (СЦ ЕХБ), которые в начале шестидесятых выбрали путь радикального сопротивления властям СССР, напрашивались на обсуждение, а моей научной руководительницей стала ведущая исследовательница, историк протестантизма в России Никольская Татьяна Кирилловна. Фундаментальные документы и официальные журналы движения никто ранее не исследовал на предмет политической теологии, а тем более систематически, и в работе я как раз попытался предложить реконструкцию и систематизацию взглядов движения на основании более сотни первоисточников 1961–1975 годов. Что интересно, сам я не ожидал найти в их мысли глубину, но, несмотря на всю проблематичность взглядов, их традиция политической теологии раскрылась для меня как уникальная и своеобразная. Главное, что я понял: постсоветскому пространству есть что черпать из собственного опыта, из истории своей протестантской традиции, а не только обращаться к зарубежным контекстам — и это мы говорим только о протестантах, а ведь православная философия и теология еще богаче на осмысленные попытки обсуждения политики. У этого наследия большой потенциал для синтеза новых идей, но пока местный протестантизм остается на задворках академической дискуссии, что я и пытаюсь исправить. 

Уже в ЮАР я написал вторую магистерскую, защита которой намечена на этот ноябрь. Последовательно приближаясь к современности, я решил повторить систематическое описание политической теологии СЦ ЕХБ, уже в девяностые годы. Приведу пример одного открытия — новую перспективу на идеологию союза. Если в советском прошлом замкнутость, консервативность и противопоставление себя государству и обществу понять легко, то сохранение прежних концепций отделения от мира в 1990-е кажется куда менее интуитивным и даже сектантским. Отчасти так и есть, но первоисточники союза позволяют увидеть мир их глазами и заметить в этом взгляде дальновидность, которой не хватило ни одному протестантскому объединению в постсоветской России, за исключением, пожалуй, Объединенной церкви христиан веры евангельской (консервативные пятидесятники). Пока абсолютное большинство протестантов стремились завоевать доверие государства и получить все преимущества легализованного «религиозного объединения», СЦ ЕХБ оценивал долгосрочные последствия такого пути. СЦ ЕХБ вступил в новую эпоху, сохраняя концепцию отказа от легализации церкви, и мог судить, действительно ли Россия стала демократической, с той точки зрения, которой не было у других церквей. Многочисленные отчеты о евангелизациях в официальном журнале «Вестник истины» свидетельствуют, что юридический статус проповедников местные власти беспокоил больше, чем реальное соблюдение общественного порядка, и это влекло за собой непрекращающийся харассмент в отношении миссионеров как от местных властей, так и от местных жителей. В таком контексте решение руководства союза сохранить принципы полной автономии и отказа от регистрации смотрится несколько в ином свете. Пока одни протестантские сообщества наслаждались свободой, другие проверяли на прочность ее реальные границы, и кажется, что в 2026 году свободнее всего чувствуют себя именно те церкви, которые отказались участвовать в игре, где правила по определению не равны и где свобода доступна не всем и не в равной степени. И наоборот, скованнее и беспомощнее всего чувствуют себя самые законопослушные объединения, для которых страх потери легального статуса перевешивает необходимость называть зло «злом».

Докторскую диссертацию я тоже буду писать в Стелленбоше. Есть влиятельный католический политический теолог Уильям Кавано, чью политическую теорию я нахожу очень перспективной именно для российского контекста. Во второй магистерской я уже активно опираюсь на его труды в теоретической части, а в докторской планирую провести всесторонний анализ его академической биографии и идей. Конструктивистская теория Кавано срывает покровы со многих современных проблем, и что меня особенно интересует в связи с тенденциями в современной России, так это его критика национализма — хотелось бы оценить применимость его идей к нашему контексту.

— Каково это — изучать теологию в ЮАР? 

— Это очень интересно. Еще с подросткового возраста я мечтал об учебе за границей и волею судьбы оказался в Южной Африке, а не в Европе, куда собирался изначально. Практически все мои предубеждения о ЮАР оказались несправедливы, и страна поразила меня культурой и красотой. Приятно удивило и качество образования: по международным рейтингам Университет Стелленбоша входит в топ-350 университетов мира. Сам Стелленбош окружен горами и десятками виноделен, а до океана ехать всего полчаса. 

Заниматься политической теологией здесь отлично, потому что еще в 1970-х в ЮАР начала активно развиваться черная теология как часть борьбы с апартеидом, а факультеты теологии существуют на базе государственных вузов. Магистратура здесь очень самостоятельная, и это хорошо, когда ты знаешь, чем хочешь заниматься, и готов безвылазно сидеть в библиотеке. Кроме диссертации у меня было всего три экзамена — предметы можно было свободно выбирать, а пачку книг и статей для каждого из них мы утверждали совместно с научным руководителем. Первые полгода как раз стали временем, когда я смог глубже погрузиться в самые интересные для меня темы, чтобы затем использовать эти наработки в диссертации. 

Для меня ценен и сам факт обучения в международном университете потому, что это опыт, расширяющий кругозор и убирающий барьеры мышления и предвзятость к другим людям. Если задача ученого — ежедневно подвергать критике свои убеждения, то такая среда для этого замечательная почва.

— Возникновение политической теологии тесно связано с именем Карла Шмитта. Расскажи, пожалуйста, об этом. 

— Карл Шмитт — фигура важная и в то же время очень спорная. Важен он потому, что его самая известная работа, «Политическая теология: четыре главы о концепте суверенности» (1922), обычно считается точкой отсчета современной дисциплины и современного понятия, хотя Михаил Бакунин еще в 1871 году выступал против Джузеппе Мадзини, используя этот же термин. Свою работу Шмитт в том числе написал, ведя с Бакуниным метаспор, то есть не называя оппонента напрямую. 

Спорный он не только потому, что был членом нацистской партии и ее юристом, активно оправдывавшим диктатуру, — проблема еще и в интерпретации его мысли. Он до самого конца открещивался от звания теолога и дистанцировался от того, что сегодня принято называть христианской политической теологией. Христианство тут в курсиве потому, что существует направление политической философии, которое иногда называют секулярной политической теологией и которое относится к Шмитту как к политическому теоретику, но не теологу в классическом понимании. Оно живо до сих пор и, кстати, активно в России, где есть свои известные ученые, такие как Александр Филиппов. Дело в том, что Шмитт использовал теологию не для выражения взаимоотношений человека с Богом, а как инструмент описания политического устройства мира, как аналогию: его самый известный тезис «все точные понятия современного учения о государстве представляют собой секуляризированные теологические понятия» в этом плане показателен. Теология имела для него несколько иное значение и использовалась иначе, чем у современных политических теологов. 

Шмитта продолжают обсуждать и политические философы, и политические теологи, но это лишь один голос из множества, и звучал он в очень необычном контексте. Хотя, учитывая усиление авторитаризма, хорошо, что к нему возвращаются в ходе критической дискуссии, — про диктаторов ему точно есть что сказать.

— О ком еще важно упомянуть, когда мы говорим о политической теологии в XX веке?

— Кратко ответить сложно, так как политическую теологию я понимаю как очень широкую платформу, где разные дисциплины находят свои политические проблемы и способы их решения. Если речь про двадцатый век, то говорить нужно, конечно, об основателях. 

Первым действительно современным политическим теологом обычно считается Иоганн Баптист Метц, представитель европейской мысли — нашей аудитории он может быть интересен тем, что исследовал в том числе аполитичность немецкой церкви в период Второй мировой войны. Густаво Гутьеррес — имя, без которого обсуждение теологии освобождения невозможно: работая в латиноамериканском контексте, он сформулировал проблему спасения человека как проблему исторического движения к освобождению от угнетения. В ЮАР Аллан Бусак, близкий друг Манделы, сыграл важную роль в развитии черной теологии, критикуя апартеид и молчаливое соучастие в нем. Доротея Зелле и Розмари Рютер — важнейшие феминистские фигуры.

Имена можно перечислять долго, но интересующимся я лучше порекомендую вот что. Начните с определения проблемы, которую ощущаете острее всего, например аборты, права меньшинств, участие церкви в войне, защита церковью насилия и ненасилия, критика империализма или культуры потребления. Затем обратитесь к тематическим сборникам статей и справочникам по ней: Оксфорд, Кембридж, Wiley-Blackwell, Routledge и прочие зарубежные издательства активно их выпускают, в названии обычно есть «Companion to…», «Handbook of…», «Reader in…». Такие справочники составляют ведущие исследователи, и в них сжато изложен каждый аспект дисциплины: история, важнейшие темы, ключевые имена, перспективы развития и известные споры. Это даст и общее понимание предмета, и множество источников для дальнейшего чтения. После такого обзора лучше всего взяться за первоисточники, фундаментальные работы в выбранной области и составлять собственное впечатление.

— Какие тенденции в политической теологии сегодня можно наблюдать? Кто сегодня задает тон политической теологии в мире? Где сегодня находятся ведущие институции (кафедры, центры, факультеты), в которых работают исследователи, занимающиеся политической теологией? 

— Среди наиболее актуальных тем я бы выделил три, которые во многом переплетаются и вбирают в себя массу других: нейросети, «надзорный капитализм» и подъем правых сил. 

Нейросети — это второй интернет, они меняют экономику, экологию, расстановку сил и рычаги распределения ресурсов. Корпорации обладают невероятной интеллектуальной властью, а государства эту власть с удовольствием используют в своих интересах: для дискриминации, ведения войны и слежки за гражданами. «Надзорный капитализм» — термин из книги Шошаны Зубофф «The Age of Surveillance Capitalism» (2018), и нейросети здесь лишь один из кирпичиков. Как пишет Зубофф, мы живем при новой капиталистической модели, главным активом которой стали данные пользователей продуктов мегакорпораций. Проблема в масштабах сбора, в контроле над ним, в детальности этих данных и в том, что государства используют их для подавления несогласных и более прочного контроля над обществом, а кроме того, такие данные позволяют куда эффективнее манипулировать интересами и убеждениями людей. Что же касается подъема правых сил, сейчас наблюдается обратное движение от «либеральной» повестки к «консервативной», и от этого страдают все: неонацизм на подъеме, права женщин откатываются назад, иммигранты демонизируются, а сумасшедшие старики у власти, играя на националистических чувствах людей, ровняют ракетами города и страны с землей. 

Современная политическая теология в эти проблемы вовлечена, и масса исследователей пытается разобраться, что христиане могут с этим сделать. Например: Ханна Райхель из Принстона пишет о политической теологии в цифровую эпоху; Уильям Кавано, которого я исследую, много публикует о потреблении, слежке и национализме; Николас Райт совместно с Майклом Бердом недавно опубликовал книгу о тоталитаризме и дисфункциональных демократиях нашего времени. Про отдельные кафедры мне сказать сложнее — я еще начинающий исследователь. Но, по моим наблюдениям, Принстон очень активен в политической теологии и на симпозиумы в Стелленбоше всегда кто-то оттуда приезжает с выступлением. И конечно, в этом направлении особенно активна и кафедра теологии в Университете Стелленбоша — у нас работает «Beyers Naudé Centre for Public Theology», где мой научный руководитель доктор Роберт Вослоо является старшим исследователем.

— Как обстоят дела с политической теологией в России? Каких исследователей и какие тексты ты можешь назвать? Кроме известного многим Андрея Шишкова. 

— За всю Россию говорить не буду, ограничусь тем, в чем разбираюсь, то есть протестантами. Тут все грустно, и я думаю, что об этом надо больше говорить: поле исследований практически пустует, а то, что публикуется, даже называть не хочется, потому что это все больше походит на антиинтеллектуальный позор, чем на попытку содержательной дискуссии. В целом, такое положение и не удивительно, учитывая последовательное отстранение конфессии от любых политических вопросов — то есть, как я это назвал, от дискурса о политической теологии. Для развития мысли нужны время, желание и в целом осмысление политической теологии как чего-то необходимого. А читаю я в основном литературу на английском и некоторые издательства уже перечислял. Политической теологии в России, в свою очередь, еще только предстоит осмыслить себя, чему я надеюсь поспособствовать.

— Какие книги о политической теологии ты читал в этом году?

— Назову две книги, первая может показаться неожиданной. «Педагогика угнетенных» Паулу Фрейре — классика критической теории, исследование механизмов и способов освобождения человека от угнетения. Книга старая, написана в конце 1960-х годов по мотивам работы Фрейре в Бразилии, и тем не менее для контекста России она очень актуальна. Тем более что у издательства «Радикальная теория и практика» есть бесплатное цифровое издание на русском. Те, кто слышал про нее, могут подумать, что я путаю жанры, но надо помнить: Фрейре писал книгу, в том числе обращаясь к христианам. 

Вторая книга — «Uses of Idolatry» Уильяма Кавано (2024). Теолог выдвигает тезис: если человек не поклоняется Богу, он неизбежно начинает поклоняться чему-то другому, и это другое всегда сидит внутри нас, а не вовне. Для современного человека это национализм и потребление, и даже если с первым тезисом кто-то не согласится, то его филигранная деконструкция этих болезней общества заслуживает похвал. Ответ у Кавано католический, но книга будет полезна любой конфессии и даже тем, кто христианами себя не называет.

— И напоследок. Почему, на твой взгляд, современному думающему человеку, наблюдающему за тем, какой [раскардаш] происходит в мире, стоит обратить внимание на политическую теологию?

— Ответ у меня будет прозаичный, и он прямо исходит из моего понимания «политики». Любая теология является политической, но не каждый христианин осознает и признает вклад своих теологических взглядов в распределение власти и ресурсов. Независимо от этого, взгляды остаются частью процессов, определяющих настоящее и будущее людей: их образ жизни, достаток, количество прав и свобод. Так вот, политическая теология как дисциплина позволяет христианам взглянуть на эту ситуацию осознанно и честно, не увиливая от сложных вопросов, а наоборот, ставя их прямо. 

Думаю, сейчас во многих странах есть нереализованный запрос на то, чтобы церковь как минимум перестала притворяться, будто ничего вокруг не происходит, а как максимум — перестала участвовать в происходящем [раскардаше], молча поддерживая статус-кво или даже активно способствуя его укреплению. Наивно полагать, что, прочитав мантру «христианство вне политики», христиане магическим образом попадут в мир, где нет войн, патриархата, экономического неравенства и ухудшающейся экологии. Политический процесс не прекращается никогда, и его игнорирование ведет лишь к тому, что его направление определяют те, кто подобных иллюзий не питает — и распределяет власть и ресурсы в пользу своих интересов.