Жестокому миру — жестокий мир

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Сьюзан Абульхава. Рассветы в Дженине. М.: Inspiria, 2026. Перевод с английского Юлии Фокиной; Сьюзан Абульхава. Жестокому миру вопреки. М.: Inspiria, 2026. Перевод с английского Людмилы Ивановой

Сьюзан Абульхава не привыкла отделять свое писательство от гражданского активизма. Не привыкать ей оказываться из-за этого в скандалах. Вот ее характерное высказывание, сделанное после обстрела больницы Насер в секторе Газа с последующим повторным ударом по прибывшим спасателям: 

«Израильтяне нигде в мире не должны чувствовать себя в безопасности. И мне насрать, если люди перестают различать сионистов и евреев, — особенно когда этот холокост поддерживают по меньшей мере 82 % израильских евреев и столько же американских. Причем значительная часть тех, кто его не поддерживает, выступает против потому, что он вредит евреям, а не обязательно потому, что происходит буквальное истребление коренного народа земли, которую они украли.

Стереть эту мерзкую колонию с лица земли. У человечества появится хоть какой-то шанс на нравственное будущее, только если эту раковую опухоль вырежут из нашей политической, моральной и общественной реальности».

Симптоматично, что эти и подобные заявления представители крайне правого лагеря использовали для атак не только на Абульхаву, которой все как с гуся вода и заговор сионистов, но и на Зохрана Мамдани — мэра Нью-Йорка и очередную новую спасительную надежду всего прогрессивного мира, какими до него были Александрия Окасио-Кортес, Берни Сандерс и аноним в маске Гая Фокса. Оказалось, что Рама Дуваджи, первая леди Нью-Йорка, сотрудничала как художник-иллюстратор с проектом, для которого писала Абульхава. Мамдани пришлось в извинительной манере осуждать слова писательницы как «отвратительные», «совершенно неприемлемые», «предосудительные». 

Еще один скандал произошел в конце 2024 года, когда Дискуссионное общество Оксфордского университета пригласило Абульхаву поучаствовать в дебатах на тему «Является ли Израиль государством апартеида, ответственным за геноцид?». В этой дискуссии, результаты которой не выражают ничего, кроме мнения студентов, состоящих в клубе, убедительную победу одержала позиция Абульхавы. Скандал же разгорелся после того, как Дискуссионное общество, декларирующее право на свободу слова как свою высшую ценность, вырезало почти минуту из выступления писательницы. В свое оправдание представители Оксфорда сослались на британский закон о недопущении провоцирования беспорядков; Абульхава лишь пожала плечами: ничего удивительного, просто очередная уважаемая институция прогнулась под сионистов. 

Интеллектуальный и активистский портрет Сьюзан Абульхавы я рисую в таких красках вовсе не для того, чтобы ее демонизировать, — тем более что природа ее эскапад, по моему мнению, далеко не беспочвенна. Просто без подобного бэкграунда невозможно адекватно ознакомиться с книгами писательницы, служащими, несмотря на подчеркнуто беллетристическое начало, продолжением ее гражданской и политической агитации. 

Упомянутое выступление даже в отцензурированном виде содержит два вроде бы неприметных на общем эмоциональном фоне, но очень важных маркера, говорящих о позиции Абульхавы куда больше, чем ее же широко цитируемые откровения на грани, а порой и за гранью расовой ненависти. Во-первых, упоминая Биньямина Нетаньяху, писательница как бы между делом указывает, что его «настоящее имя» Биньямин Милейковский, а сам он польский еврей. То есть недвусмысленно намекает, что израильский премьер-министр не имеет права находиться на территории исторической Палестины и носить фамилию, отсылающую к городу Нетании, поскольку его отец — и это правда — родился в Варшаве, где его знали как Бенциона Натановича Милейковского. Во-вторых, Абульхава говорит: «Неважно, какие сказки вы рассказываете самим себе и всему миру: вы никогда не будете по-настоящему принадлежать этой земле, вам никогда не понять священность оливковых деревьев, которые вы десятилетиями вырубаете и поджигаете».

Именно на этих словах оппоненты попытались остановить выступление. Они хранили молчание, пока Абульхава оперировала цифрами и фактами, молчали и когда она последовательно обращалась к риторике эмоций, напоминая о многочисленных жертвах среди гражданского населения Газы, включая детей, но они не выдержали, когда речь писательницы перешла в область мифа. Здесь Абульхава попала в самое сердце конфликта, горящего не в самой Палестине, но в сознании людей, порой находящихся за тысячу верст от Газы, Иерусалима и Западного берега реки Иордан. К обугленным трупам мужчин, женщин, детей, к гуманитарным катастрофам в лагерях беженцев, к ракетным обстрелам жилых массивов быстро привыкают наблюдатели любой войны, зато горящие оливковые рощи, причем не как порой единственный источник пропитания, а как явление из области сакрального, действительно, десятилетиями остаются узнаваемым символом притеснений палестинского народа и его страданий. 

На апелляции к этому самому мифическому, сакральному, sacredness целиком построен дебютный роман Сьюзан Абульхавы «Рассветы в Дженине» (Mornings in Jenin). Впервые он вышел в 2006 году в калифорнийском микроиздательстве Journey Publications под заглавием «Шрам Давида», в оригинале содержащим прозрачную игру слов — The Scar of David. По понятным, думаю, причинам — скорее эстетическим, чем политическим — при переиздании 2010 года в британском мейджоре Bloomsbury Publishing было решено остановиться на «Рассветах в Дженине», заглавии, умудряющемся быть одновременно пресным и приторным, будто специально для заявки на Букер. 

Описанная в «Рассветах» Палестина с первых же страниц производит впечатление края такого же реального, как Нарния или неведомый город Кадат, что на плато Ленг. Вот как, например, Абульхава описывает обед простой крестьянской семьи, которую читатель застает в 1941 году в расположенной под Хайфой деревне Айн-Хауд:

«Довольный сделанным за утро, Яхья совершил полуденный салят и уселся на одеяле, куда Басима уже поставила миску чечевицы и маклюбе с бараниной, а также йогурт. <...> Басима и мальчики, сидя кружком и глядя на дымящийся рис и пиалы с соусами и соленьями, ждали, пока Яхья первым преломит хлеб во имя Аллаха».

В общем, палестинские феллахи после самого обыкновенного утра на полевых работах явно разделяют с писательницей трапезу в ее любимом ресторане ближневосточной кухни. Ни в сытое, ни в голодное, ни в мирное, ни в военное время крестьянин не забьет барана просто так, к семейному обеду, — только по случаю важного праздника вроде свадьбы или визита многочисленных и столь же важных гостей. Да и само многообразие поданных Басимой к столу блюд, каждое из которых является самостоятельным и полноценным, говорит о пищевых привычках человека городского, а никак не из сельской местности.  

Зачин повествования весь состоит из такой Палестины — изобильной, сытой, мирной и бесконечно далекой от реальности. Бедуинские девочки здесь будто сошли со страниц поэм эпохи романтизма: прекрасные, смелые, дерзкие, способные и коня угнать, и затем мускулом не дернуть, когда в наказание их прижгут воровским клеймом; земля, покрытая до самого горизонта плодами и травами, питает всех, кто нуждается, пока те целыми днями играют в нарды и курят кальян с медово-яблочным табаком; арабы и евреи живут как добрые соседи — вот и крестьянский сын Хасан Яхья Мухаммад ищет любой повод лишний раз скататься в Хайфу к бежавшему от холокоста Ари Перлштейну и его доброй матери, чтобы предаться незамысловатым детским забавам и научить друг друга разным языкам. Через сотню страниц Абульхава проговорится через Амаль, главную героиню «Рассветов в Дженине»:  

«В моем детском разуме существовал образ родины; он складывался как мозаика: вот дом, вот дерево, вот розовый куст. Я думала о волнах и песчаных пляжах Средиземного моря (отец называл его „Невестой Палестины“) — эти красоты мне только снились. Предвкушение имело сладкий вкус; оно рождало картины прежней жизни — той, которой мне познать не пришлось. Той, которой меня, законную наследницу, лишили».

Воображаемую идиллию разрушит, как легко предугадает читатель, знакомый с историей XX века хотя бы в общих чертах, приход яхудов, сахиони — то есть сионистов, а говоря по-русски, евреев с винтовками и артиллерией, которые изгонят палестинских арабов из домов, построенных еще полтысячелетия назад. «Рассветы в Дженине» относится к той нечастой разновидности романов, которым сюжет идет скорее во вред, чем на пользу, — поднимая такую большую, невыносимо тяжелую тему, как трагедия палестинского народа, часть которого разбросана по миру, часть — по лагерям беженцев без намека на какие-либо жизненные перспективы, Абульхава низводит ее не до политической агитки, что было бы понятно и простительно, а до готового сценария для сериала студии «Холлмарк», эдакий «Королек — птичка певчая», но с арабским колоритом, бомбардировками, казнями и геноцидальной резней. 

Неуместную мелодраму усугубляет тот самый шрам Давида, вынесенный на титул первого издания романа: по нему его носителя узнают как Исмаэля, в раннем детстве похищенного еврейским солдатом ради жены, после пережитых в Европе надругательств и пыток неспособной зачать ребенка. Давид под влиянием воспитания и пропаганды растет как верный сын Отчизны — не видит в арабах людей, легко и непринужденно их мучает и убивает, креплах заедает кугелем и малейшие сомнения в своем происхождении воспринимает как жесточайшее из возможных оскорблений. 

Милостью Аллаха на смертном одре похититель, которого Давид-Исмаэль считал отцом, не только призна́ется в многолетней лжи, но и покается за все преступления, совершенные им в рядах «Национальной военной организации»[1] . Откровения отца даруют Давиду опыт, сравнимый с подлинным религиозным обращением, когда неверующий становится верующим, а слепец — прозревает:

«Истина вторглась в бытие Давида, пролилась на недоверие, даже ненависть к арабам, внушенную ему с малых лет. Две истины поселились в одном человеке, начали сражение за душу Давида. <...> Чем больше фактов он выяснял, побуждаемый к тому зовом арабской крови, тем больше менялся душой».

Завершив преображение, он примирится с самим собой, найдет Амаль, чтобы той, вопреки всему, дала о себе знать сестринская любовь, после чего начнет превращаться в настоящего палестинского араба, то есть играть в нарды и курить кальян с медово-яблочным табаком. Но за годы до этого он сделает калекой своего же родного брата Юсефа, задержанного на КПП, лишит его мужской силы, которая, впрочем, вернется к нему, когда тот вступит в «Движение за национальное освобождение Палестины» и станет фидаином. 

Хотя основной сюжет пестрит неисчислимыми поворотами и хронологически охватывает жизнь четырех поколений одной семьи, движется он по известным и чрезвычайно искусственным лекалам. Героям романа, связанным узами крови, предстоит пережить не в качестве наблюдателей, но как полноценным участникам, свидетелям и жертвам Накбу, Шестидневную войну, Черный сентябрь с последующим изгнанием палестинцев из Иордании, войну 1973 года, резню в Сабре и Шатиле и вообще Первую ливанскую войну, две интифады и, наконец, операцию «Защитная стена», одним из наиболее кровавых эпизодов которой стали бои в Дженине. (Можно представить, как критики встретили бы роман о еврее, чей прадед пережил, допустим, погром в Кишиневе, дедушка — Освенцим, отец пропал без вести на войне Судного дня, дядя оказался среди атлетов, убитых на Олимпиаде в Мюнхене, тетя скончалась после атаки террористов на аэропорт Лод, старшего сына линчевали в Рамалле, а младший погиб 7 октября 2023 года, защищая страну от боевиков «Исламского движения сопротивления».)

Понятно, что история одной семьи — это художественно написанная история одного измученного края. Понятно и то, что как раз лекала, по которым написаны «Рассветы в Дженине», сделали роман международным бестселлером, по которому в Дубае собирались снять телесериал, но проект сорвался из-за смерти продюсера. И все же художественно убедительными мне кажутся лишь некоторые страницы, которые хочется читать и перечитывать, — те, что основаны на биографии самой писательницы, а не на многочисленных и широко известных репортажах о ближневосточной катастрофе. 

Сьюзан Абульхава родилась в 1970 году в Кувейте. Детство ее прошло между Иорданией, Восточным Иерусалимом и США, где обосновался ее ушедший из семьи отец. В Иерусалиме она три года прожила в приюте для палестинских сирот, этот суровый, но оставивший удивительным образом светлые воспоминания опыт отражен в «Рассветах в Дженине» — Амаль по стечению обстоятельств выдает себя за сироту при живой матери. С неменьшей убедительностью описана и жизнь главной героини в Америке, где она, с одной стороны, испытывает сильнейший культурный шок, заставляющий ее искренне полюбить неведомую западную жизнь в ее лучших и худших проявлениях, а с другой — проникается чувством солидарности не только с родным народом, но и вообще с угнетенными, стигматизированными, выдавленными из жестокого общества. Это чувство разовьется в дальнейших произведениях Абульхавы, обладающих куда большей художественной силой. 

На тех страницах, где писательница отклоняется от прописанного плана по донесению до одурманенного англоязычного читателя всей и желательно сразу правды о судьбе Палестины, проскальзывает истинное содержание книги, которую лично я читаю как свидетельство об одном непростом феномене. Феномен этот уже давно пытаются изучать европейские социологи, называющие его «национализмом второго поколения». Суть его вроде бы проста, а вот механизмы сложны для понимания. Обращусь к конкретному примеру. Один из самых талантливых и успешных футболистов своего поколения Месут Озиль родился и вырос в ФРГ, выступал за топовые европейские клубы и сборную Германии. Карьеру завершить он решил на родине отца и матери, но в международную прессу попал не благодаря выступлениям за «Фенербахче» и «Башакшехир», а совсем по другому поводу — когда похвастался татуировкой турецкой ультраправой организации «Идеалисты», двадцать тысяч сторонников которой находятся на карандаше у одних только правоохранителей Германии. 

Что движет молодым человеком, родившимся в стране, куда его родители уехали в поисках лучшей жизни, когда он отказывается от идентичности, основанной на ценностях общества, в котором прошло его становление как личности, и принимает идентичность не просто условных предков, но тех, кто и на родине этих самых предков не находит массовой поддержки своему шовинистическому радикализму, переходящему в самое настоящее насилие? И шире: что заставляет молодых людей арабского и неарабского происхождения одобрять (конечно, в самых крайних и потому незаслуженно заметных случаях) действия «Исламского движения сопротивления» — организации, которая не только исповедует ценности, прямо противоположные ценностям этих самых молодых западных людей, но и самих палестинцев Газы завлекла в сложнейшие зависимые отношения, насильно захватив власть и сделав ее безраздельной? Сара, дочь Амаль, представляющая то самое «второе поколение», говорит так: «Дело не только в этой грязной политике, не только в несправедливости. <...> Я хочу знать, кто я такая». 

Говоря это в 2010 году, она как будто пророчески передает настроения будущего поколения, уже не повязанного в массе своей национальными идентичностями, но переживающего очевидный кризис самоидентификации. Если Амаль, по собственному признанию, «старые корни утратила, новых не отрастила», то Сара вовсе не имеет никаких мифических корней. Ею, в отличие от матери, движет отнюдь не ностальгия — одна из любимейших игрушек дьявола, которой он подслащивает прошлое, чтобы сделать будущее мучительно горьким от своей несбыточности. Ею, пусть этого не осознает и автор «Рассветов в Дженине», движет навязанное общественной моралью (или протестом против нее) требование знать, кто ты есть, и постоянно отвечать на него, словно на тюремный вопрос к новоприбывшему арестанту: «Кто ты по жизни?» Ответ «человек» не принимается. Сара на него ответит вопросительно-утвердительно: «Как вообще жить в мире, который десятилетиями отворачивается от подобной несправедливости? Это и значит быть палестинкой, да, мама?»

Видимо, да. А еще со стороны кажется, что быть палестинцем или, как в этом случае, палестинкой значит вечно быть фигурой условной, которая лишена человеческих свойств, ставших для нее привилегией, право на которую необходимо постоянно доказывать. Для врагов палестинец — террорист, исламист, фанатик, единственная цель существования которого — уничтожить как можно больше евреев. Он — Homo sacer, на него распространяются все человеческие права, кроме права на жизнь. Противникам создания палестинского государства и сторонникам «решительных мер» в отношении Газы как будто невдомек, что палестинцы бывают самые разные: крестьяне и городские жители, мусульмане суннитского толка, православные христиане и атеисты, демократы и сторонники коммунизма. Но и для союзников и группы поддержки палестинец — такой же образ, пусть и положительно заряженный, сведенный к сопротивлению оккупации, к черно-белой или бело-красной куфии, она же «арафатка», к героическим фотографиям с камнями против автоматов, к мученичеству за право жить свободным человеком на свободной земле. Герои, как известно, не умирают. Герои продолжают свою жизнь в последующих героях, которые, как и прежние, обязаны стать мучениками, чтобы на смену им пришли новые герои, готовые к мученической смерти. Героизм не знает начала и конца, и потому он вечно будет производиться и самовоспроизводиться в экономике страданий. Ни оккупация, ни бомбардировки Газы, унесшие тысячи, десятки тысяч жизней, ни многочисленные теракты палестинских боевиков, ни 7 октября 2023 года не укладываются в вековые представления о гуманизме, зато органично укладываются в экономику страданий, обеспечивающую ближневосточный конфликт неисчерпаемыми ресурсами. Риторика крови и почвы, к которой прибегает Абульхава в «Рассветах в Дженине», к сожалению, всего лишь часть этой машины, призванная еще больше убедить в своей правоте тех, кто и так в ней убежден: одних повторять заклинания про «антисемитские наветы», других — про «всю правду, о которой молчат».

Куда лучшее впечатление — и художественное, и человеческое — производит «Жестокому миру вопреки» (Against the Loveless World), роман Сьюзан Абульхавы, увидевший свет в 2020 году. Повествование в нем ведет палестинская женщина, заключенная, будто в музее, в белом Кубе — передовой одиночной камере, призванной демонстрировать технологические достижения израильской пенитенциарной системы. Рассказчица здесь в разы сложнее и многомернее, чем в дебютном романе Абульхавы, и потому гораздо убедительнее доносит позицию автора.

У нее сразу четыре имени. В свидетельстве о рождении она Якут, что значит «рубин». Это имя ей дал отец в честь любовницы. Настоящее, материнское имя героини — Нахр, «река». Так ее назвала мать в благодарность высшим силам за свое спасение при переходе Иордана. Нану — третье имя, которым ее называет только обожаемый брат. Наконец, четвертое имя — Альмас, «бриллиант», — она выбрала сама, когда стала проституткой. 

Бесчисленные дни в просматриваемом видеокамерами Кубе она проводит либо в одиночестве, либо в компании редких посетителей — по большей части журналисток, ищущих то ли сенсационных откровений «шлюхи», да еще палестинской, то ли пытающихся собрать компромат на ее возлюбленного — как выяснится, лидера партизан времен второй интифады. Как бы то ни было, человека в ней не видят, как не видели в ней человека сперва муж, бросивший ее без всяких объяснений вскоре после свадьбы, и потом многочисленные кувейтские клиенты, платившие за так называемый секс, изнасилования и нижнее белье, перепачканное менструальной кровью. «Шлюха» она и для палестинских сородичей — сплетни в традиционном обществе распространяются поверх любых границ и КПП.  

Письменные принадлежности ей принесли только после того, как она все той же кровью написала на стене лозунг в поддержку Саддама Хусейна, а фекалиями — то, что она думает о еврейском государстве. Иракским диктатором она и правда не то что восхищается, она его любит и обожает всем своим горячим сердцем. Одна из журналисток между делом интересуется: «Я где-то читала, что вы подверглись групповому изнасилованию в ночь, когда Саддам Хусейн вторгся в Кувейт». Любопытство свое она не удовлетворит — в отличие от читателя записок Нахр, который узна́ет ее жизнь, приведшую к одиночному заключению, во всех подробностях. В ночь, когда началось вторжение Ирака в Кувейт, Альмас была на закрытой вечеринке для высокопоставленных военных. Толпа пьяных генералов ее изнасиловала и собиралась убить, но известие о вторжении их остановило — вот откуда у Нахр необъяснимая для окружающих любовь к кровавому тирану. 

Необъяснимость — вот ключевое свойство героини, убедительно проходящее через весь роман. Она вовсе не романтическая загадка — напротив, всем кажется, будто они видят Якут насквозь: падшая женщина, бездетная блудница, террористка. Никто, включая самых близких, не знает, что удовлетворять за деньги мужские потребности и подлости она отправилась ради того, чтобы брат смог получить образование; никто не знает, что забеременеть она не может из-за последствий подпольного аборта; и почти никто не знает, что арестована она была за участие в безобидной, в общем-то, по военным меркам акции против поселенцев. Много тайн она, «профессия» которой учит хранить секреты, может рассказать и про других: например, о том, как офицер Армии обороны Израиля по имени Итамар так быстро продвинулся по карьерной лестнице и какую роль в этом сыграл ее муж Мухаммад, почитаемый палестинцами как герой Cопротивления.  

В случае «Жестокому миру вопреки» воздержусь от раскрытия сюжетных ходов, как минимум один из которых меня ошарашил, несмотря на свою формальную элементарность, — все-таки самый простой и хорошо известный трюк, исполненный с артистическим и техническим мастерством, впечатляет посильнее запутанных нагромождений смертельных номеров. И все равно главное достоинство этой книги, как и любого удавшегося романа в традициях реализма, — не в его сюжетных хитросплетениях, а в том, что Абульхаве удалось произвести жизнь из бумаги и чернил. Нахр не бедная Лиза, не Соня Мармеладова и не Молль Фландерс, хотя постоянно находится на грани превращения то в одну, то в другую. Нахр — это Нахр, палестинская девушка, названная в честь реки Иордан. 

Вместе с рассказчицей оживает и Палестина. Она вдруг становится населена не святыми мучениками: на этой земле находится место самым злым человеческим чувствам, направленным не на абстрактных сионистов, а на конкретных людей, в том числе на товарищей по несчастью. Откуда ни возьмись оказываются здесь и многочисленные осведомители, продолжающие следить за братьями и сестрами, пока у противника выходной. Пасторальная мусульманская земля не такая уж пасторальная и мусульманская — многие даже злоупотребляют спиртным, а то и чем покрепче. И тем интереснее было читать «Жестокому миру вопреки», что она после «Рассветов в Дженине» подтверждает (к моему глубокому неудовольствию) постную моральную максиму: на голой ненависти, которую автор называет гневом, удачные книги не пишутся. 

Конечно, ненависти здесь хватает, но она обретает плоть и одежду. В «Рассветах в Дженине» еврейские персонажи напоминали не людей, а персонажа известной карикатуры недавно почившего Ника Бугаса, и если они наделялись положительными чертами, то разве что в качестве превентивной защиты от обвинений в антисемитизме. Здесь же герои по большей части убедительны, видно, что за душой у них что-то да есть. К тому же было бы наивно и даже бессовестно ждать от автора, пишущего о длящейся кровопролитной войне на Ближнем Востоке, сочувствия к противоположной стороне: очеловечивание врага — привилегия того, кто говорит с позиции сильного, символическая и в чем-то самодовольная милость победителя над бесславно павшим. Вряд ли кто-то из авторов, ассоциирующих себя с Палестиной, может позволить себе такую роскошь и не оказаться уличенным в лицемерии, фальши. Предел сочувствия героев «Рассветов в Дженине» и «Жестокому миру вопреки» к еврейским солдатам — сугубо парарелигиозное причитание о том, что они берут на душу такие тяжелые грехи. Увы, иначе и быть не может в жестоком (если быть точным, loveless) мире. 

К слову о loveless мире. Заглавие романа — цитата из Джеймса Болдуина, классика афроамериканской литературы, которую в развернутом виде приводит и Нахр, читающая Болдуина вместе со своим возлюбленным партизаном-коммунистом: «Вот для чего ты был рожден: чтобы тебя любили. Любили, малыш, безоговорочно, сразу и навеки, чтобы это чувство давало тебе силы жить жестокому миру вопреки». Другой писатель, которым они увлечены, — Гассан Канафани, идеолог марксистского Народного фронта освобождения Палестины. В них Нахр обнаруживает родство, как обнаруживает его Амаль между собой и жителями американских социальных низов:

«Болдуин и Канафани были современниками, жившими за тысячи километров друг от друга. Они никогда не встречались, но жизнь одного порой находила отражение в жизни другого. Они писали с одинаковой страстью, бунтарством и вызовом; в текстах их душевные раны переплетались, а любовь к своему народу не знала границ. Болдуин был вынужден отправиться в добровольное изгнание, а Канафани был убит Израилем. Служить своим убеждениям — значит подвергаться опасности».

Вот и Сьюзан Абульхава последовательно служит своим убеждениям, которые, уже ничему не удивлюсь, могут закончиться самым печальным образом в условиях, когда экономика страдания экспортируется далеко за пределы многочисленных и обманчиво локальных конфликтов. От риторики крови и почвы она, само собой, ничуть не отрекается, заявляя через Нахр: «Пусть они думают, что завладели нашей землей. Уж я-то знаю. Знаю, что земля владеет нами, своими родными детьми».

Несколько лет назад я прочитал весьма объемный и убедительный доклад одной международной правозащитной организации о гуманитарной катастрофе в Нагорном Карабахе — еще одной политой кровью земле, которую два разных народа в равной мере считают своей. Авторы доклада провели многочисленные интервью с мирными жителями, целью которых было сделать более видимыми проблемы одной из самых невидимых категорий жертв любой войны — пожилых людей из сельской местности. В этих интервью не встретить риторику священных оливковых, абрикосовых и прочих рощ, зато в них разверзается бездна фатального отсутствия социальной мобильности: люди не могут покинуть землю не потому, что она «владеет ими», а потому, что они буквально не могут этого сделать: впереди их ждет лишь бездомность, поскольку у них нет средств на аренду жилья, и безработица, поскольку никто не отменял, как ни пытался, возрастную дискриминацию при трудоустройстве.    

В Палестине, десятилетиями разделенной стенами, блокпостами, снайперскими смотровыми вышками, заборами из колючей проволоки, медленно, но верно сдвигающимися в сторону пахотных земель и источников воды, эта социальная неподвижность проявлена в своих мыслимых пределах, а внешнее насилие удачно подкрепляет сложноустроенная коррумпированность тех, кто взял на себя руководство Рамаллой, Хевроном, Газой. Именно поэтому я считаю, что палестинцам необходимо собственное международно признанное государство — иначе пустоту, образованную его отсутствием, вечно будут заполнять всевозможные «Исламские движения сопротивления».