Зачем тебе читать «Книгу Пассажей»?

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Вальтер Беньямин. Книга Пассажей / Составитель Рольф Тидеман. М.: Ад Маргинем Пресс, 2026. Перевод с немецкого Веры Котелевской, перевод с французского Сергея Фокина. Содержание. Фрагмент

Давай для начала сыграем в игру. Сделаем вид, что об авторе не знаем ничего. Не читали прежде ни «Московского дневника», ни «Берлинского детства на рубеже веков», ни «Улицы с односторонним движением», ни даже «Произведения искусства в эпоху его технической воспроизводимости». Кстати, «Произведение» появилось как раз во время работы над книгой, о которой мы собираемся поговорить. В некотором смысле — как побочный продукт этой самой работы. Ну вот, я сам и нарушил предложенные правила: мы ведь договорились, что об авторе ничего не знаем.

Понятно, конечно, что это условность: нет у нас никакой возможности выкорчевать из головы уже прочитанные книги. Они там остаются, растут, коренятся, и от нас этот процесс никак не зависит. Могут и уйти, забыться, да, но тоже — только по собственному произволу. Я вот недавно наткнулся на новую книгу одного своего старшего друга, которого нет уже с нами. Новую-старую, вышла-то она еще при жизни сочинителя, но мне показалось, что я ее раньше не видел. Наткнулся, купил, открыл, пробивался сквозь непростой текст с болезненным наслаждением — я вообще люблю его книги, — и только добравшись до середины, понял, что уже читал ее раньше. Но почему-то забыл напрочь. Почему, как, зачем он так со мной? Может быть, для того, чтобы я еще раз свое наслаждение пережил. Словно бы впервые. Такой вот прощальный подарок. Или, наоборот, обещающий скорую встречу.

Ладно, любая игра — условность, а я ведь предлагаю поиграть.

Итак, огромный том. Почти тысяча страниц. Настоящий памятник работе переводчиков. И одного только взгляда достаточно, чтобы понять: эта книга потребует от тебя труда. Чтобы открыть, нужна решимость. Решаемся.

Все начинается с обещаний. Все всегда начинается с обещаний (девушки подтвердят). Основной текст предваряет что-то вроде плана, и автор обещает нам историю Парижа как столицы XIX столетия. План развернутый, (почти) логичный, предполагающий вполне выстроенный рассказ, понятных героев. Громкие имена словно гвозди, гвозди вобьют в стену, на стену повесят картины. Мы полюбуемся на картины и всё поймем. Вот только дальше… Дальше — полный хаос. Мутный поток цитат. Заголовки обманывают почти всегда. По крайней мере — толком ничего не проясняют и слабо соотносятся с обещаниями, с которых все началось.

Известные авторы — Бодлер (вот он тут, кажется, точно герой, причем главный, хотя и это — не факт). Гюго. Бальзак. Бланки. Сен-Симон. Маркс. Особенный какой-то Маркс. Автор явно пытается подружиться с Марксом, однако нам упорно подсовывает цитаты, в которых Маркс — то ли поэт, то ли мистик. Некоторые повторяет по нескольку раз, для пущей, вероятно, убедительности.

И писатели совсем неизвестные или забытые, не исключено, что выдуманные. То есть исключено — автор годами сидел в библиотеках и читал их всех, и делал свои выписки, но мы ведь договорились, что об авторе ничего не знаем. Следовательно, для нас их существование под вопросом.

Ну не мог же человек — даже в благословенном XIX веке — написать, будто женщинам с учетом их анатомии удобнее ходить на четырех ногах, а не на двух. И что, возможно, прямохождение сначала появилось у мужчин. И так они сосуществовали некоторое время — мужчина и его четвероногая подруга.

Не мог. Однако вот ссылка — название, год издания, даже страница. Можно проверить, а можно поверить, что автор выдумал вообще все — и название, и год издания, и так далее.

Автор прячется за цитатами, лишь изредка рискуя из-за укрытия выглянуть. Однако стиль довлеет — хотя его собственные афоризмы и моложе любой из цитат лет как минимум на пятьдесят, но в их ряду смотрятся вполне органично. Есть, впрочем, целая глава, где автор пытается разобраться с методом, вот только и она понятнее текст не делает. Скорее запутывает все окончательно. Возможно, он марксист. То есть фрейдист. Хотя, конечно, нет. Каббалист? Ну саму малость разве что. Антиквар. Но нет. Антиквар — коммерсант, а он — коллекционер. Образ коллекционера занимает его воображение. Чужие определения коллекционерства он тоже коллекционирует.

Мы в толпе (и образ толпы привлекает автора, так же как его главного героя — Бодлера, — или не главного, или не так же, а гораздо сильнее). Мы не читаем, мы идем без цели по огромному городу, который, конечно как минимум отчасти построен в соответствии с некоторым планом, и барон Осман, естественно, тоже здесь мелькает. Но ведь когда ты идешь без цели по огромному городу, ты не думаешь ни о каких планах. Ты растворяешься в хаосе. А вокруг — политики, попрошайки, литераторы, проститутки, биржевые воротилы, старьевщики, газетчики, нищие, миллионеры, работяги из предместий, художники, светские дамы… И фланеры, праздные, то есть гуляки, то есть мы. Мы сами мимо себя же проходим и можем даже толкнуть локтем.

И все они говорят. Производят бесконечный шум, отменяющий смысл. Этот шум и есть жизнь, наличие у жизни смысла — вопрос, мягко говоря, дискуссионный.

И так — до последней страницы. Провожают нас ученики Политехнической школы, «утех и праздников юнцы» из стихотворения поэта Бартелеми, забытого ныне, как и все почти, кого наш автор цитирует. Дальше еще ряд пустых страниц — автор готовил записные книжки для новых выписок, но не успел их заполнить. Издатели пустые страницы заботливо воспроизвели.

Остальное — молчание, как говаривал один не вовсе забытый поэт.

И все. Игра окончена.

Теперь давай вспомним кое-что из того, что мы и об авторе, и о книге все-таки знаем. Она должна была стать главной его книгой. Он работал над ней 13 лет — с 1927-го и до самой почти смерти. Добровольной или не совсем добровольной смерти, это зависит от точки зрения. Вальтер Беньямин в Европе, сдающейся фашистам, превратился из фланера даже не в беженца — в беглеца, и, поняв, что убежать не может, с собой покончил. То есть все-таки убежал.

Он собирался написать нечто изящное и легкое о пассажах, крытых торговых галереях Парижа, определявших облик города в XIX веке. Работа на несколько недель — он сам так о ней отзывался в письмах друзьям (письма друзьям тут же, в приложении, простившись с учениками Политехнической школы, проваливаемся мы не в тишину, а в эти как раз письма). Не вышло, вышел труд, который съел остаток жизни и свелся к увлекательной для коллекционера охоте на чужие цитаты. Пустые страницы, несколько незаполненных тетрадей, — прямое тому свидетельство. Он не собирался останавливаться. Он хотел, конечно, написать свою книгу, он увлеченно рассказывал понимающим собеседникам — Теодору Адорно, например, и Гретель, супруге Теодора Адорно, — о том, какой она будет, когда он ее напишет. Но, кажется, сам-то если не понял, то почувствовал, что написать ее в принципе невозможно.

От необязательной прогулки по пассажам — модные магазины, податливые красотки, неизбежные фланеры — к желанию рассказать историю прошлого века (для Беньямина — прошлого) через историю главного города этого века. «Новый Вавилон», «Вавилон XIX столетия» — эти битые метафоры у него, конечно же, мелькают. Город-Вселенная, символом которого стала башня.

Пока в разговоре о книге, которая целиком почти состоит из цитат, не было ни одной цитаты. Вот теперь время. Правда, у Беньямина этой-то цитаты и нет, но, разумеется, знал он ее прекрасно:

«Все люди на земле имели один язык и одинаковые слова. Двинувшись с Востока, они нашли в земле Сеннаар долину и поселились там. И сказали друг другу: наделаем кирпичей и обожжем огнем. И стали у них кирпичи вместо камней, а асфальт вместо извести. И сказали они: построим себе город и башню высотою до небес; и сделаем себе имя, чтобы мы не рассеялись по лицу всей земли. И сошел Яхве посмотреть город и башню, что строили сыны человеческие. И сказал Яхве: вот один народ, и один у всех язык; это первое, что начали они делать, и не отстанут они от того, что надумали делать. Сойдем же и смешаем там язык их, так чтобы один не понимал речи другого. И рассеял их Яхве оттуда по всей земле; и они перестали строить город. Посему дано ему имя: Бабель, ибо там смешал Яхве языки всей земли, и оттуда рассеял их Яхве по всей земле».

Если ты пишешь про Вавилон — пусть новый — непременно придется строить башню. Причем не Эйфелеву (Эйфелева из текста Беньямина, естественно, торчит, но дело не в ней). Придется собирать кирпичи цитат, асфальта же на городских улицах хватает. Придется складывать их вместе, наплевав на первоначальные планы. Убеждая себя, что однажды ты ее достроишь. Понимая или чувствуя, что достроить ее невозможно.

Эта книга — не-книга. Не книга, а стройплощадка, с горами словесного щебня, с ладными плитами выписок. Есть ли мстительный Бог — тоже вопрос дискуссионный, но даже если Его и нет, у Него хватит сил, чтобы не дать достроить башню до неба. Так развернуть мировую историю, чтобы у автора остался только один выход. В собственную смерть.

Созидающий башню сорвется, как сказал еще один не вовсе забытый поэт, которого Беньямин не цитирует.

Огромный том — история неудачи, причем заранее описанная. В Библии. Масштаб неудачи соответствует. Но кое-что у автора все-таки получилось. Башни нет, но у читающего (тем более у дочитавшего) есть полное ощущение, что он — среди людей, языки которых смешались. Среди бесконечного, отменяющего смысл гула их разговоров.

И кажется, это предел возможного для человека, взявшегося за проект Вавилонской башни. Башню нельзя увидеть. Башню можно услышать.

Вот чтобы услышать, тебе и следует прочесть «Книгу Пассажей» Вальтера Беньямина.

Да, знаешь, я бы хотел написать такую книгу. Но чтобы ее напечатали, нужно сначала умереть…