Я — дедушка Пихто: книги недели

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Данила Люкшин. Наши товарищи или мелкобуржуазные мистики? Восприятие сюрреализма в СССР в 1920–1930-е годы. М.: Музей современного искусства «Гараж», 2026. Содержание

Это уже вторая книга «Гаража» о советских приключениях сюрреализма, но если первая, «Сюрреализм в стране большевиков» Александры Селивановой и Надежды Плунгян, отличалась некоторой сенсационностью, то в этот раз перед нами исследование не про тайных Бретонов и Арагонов в краю грядущих свершений, а гораздо более форматная история о рецепции сюрреалистических идей — точнее, об извилистых путях, которыми эти идеи до наших осин добирались и в эти осины упирались. О сюрреализме у нас, конечно, знали, обсуждали, что-то переводили, ругали, но главное — всегда помещали его в готовую интерпретационную рамку, которая не оставляла ему особых шансов, поэтому основной сюжет книги можно описать так: как советская культура научилась видеть сюрреализм и одновременно обезвреживать его. Ключевое противоречие отражено в названии работы — с одной стороны, мы имеем дело с левым, антибуржуазным, даже революционным движением, то есть Бретоны с Арагонами вроде как свои парни, тем более что большевикам на раннем этапе таких парней требовалось побольше; но с другой стороны, чем они там занимаются — автоматическим письмом и толкованием сновидений, то есть вещами, мало способствующими упрочению диктатуры пролетариата. О сюрреализме писали люди вроде Луначарского и Эренбурга, его изучали в ГАХНе, существовали посредники вроде Сергея Ромова, который курсировал между Парижем и СССР, хорошо знал французский авангард и написал один из самых содержательных советских текстов про сюрреалистическую живопись, но кончилось все как обычно: бездарная политика растоптала эстетику, и теперь только благодаря подобным исследованиям можно строить догадки, насколько иным все могло бы быть.

«Поставив целью „разоблачить“ сюрреалистов и доказать, что, несмотря на декларированную ими приверженность марксизму, они глубоко чужды революции, пролетариату и Советскому Союзу, Эренбург не сдерживался в оценках. „Я не знаю, больные это люди или только ловкачи, которые работают под сумасшедших“, — пишет он. А затем, намекая на их буржуазность и антинародность, указывает: „…экземпляр поэм Рене Кревеля ‚на императорской японской бумаге‘ стоит 300 франков, а экземпляр поэм другого поэта Пере все 500“».

Карл Поланьи. В поисках средств к существованию. М.: Издательство Института Гайдара, 2026. Перевод с английского Аллы Белых. Содержание

Великий экономист и основатель экономической антропологии Карл Поланьи всю жизнь доказывал, что предмет его дисциплины не представляет первичную и независимую сферу человеческой жизни. Напротив, он продвигал идею, что экономика глубоко укоренена в социальном и политическом контексте, а также обусловлена культурой. Главной мишенью такой линии рассуждений является представление о том, что экономическая реальность, управляемая универсальными законами рынка, носит фундаментальный характер — представление, которое сейчас приносит нам не меньше бед, чем в 1970-е, когда увидела свет работа «В поисках средств к существованию». Этот посмертный труд по существу резюмирует интеллектуальный крестовый поход Поланьи.

Основной тезис можно резюмировать в скромном виде: мы совершаем ошибку, когда проецируем современное рыночное мышление на человеческую историю — то есть считаем, будто везде и всегда люди действовали как «рациональные экономические индивиды»: максимизировали выгоду, торговались, искали прибыль, реагировали на цены. На обширном историческом (по преимуществу древнегреческом) материале Поланьи показывает, что рынок, деньги и торговля носили совершенно иной, чем сегодня, характер в иных общественно-политических условиях. Вывод из этого тезиса можно сделать самый масштабный: капиталистическая рыночная рациональность не является ни венцом, ни безусловной данностью, а значит жизнеобеспечение общества можно строить на иных принципах.

«Хотя изобретение монет охватило весь грекоговорящий мир, рынок, по-видимому, продолжал рассматриваться как сомнительное предприятие. По крайней мере, с точки зрения аристократии, рынки могли лишить народ мужественности. Когда Кир собирался уничтожить покоренных им лидийцев, поскольку полагал, что те по природе мятежники, повергнутый царь Крез, ставший другом и советчиком своего завоевателя Кира, предложил ему другой вариант: 

„...лидийцам окажи снисхождение. Для того же, чтобы они вновь не подняли мятежа и тебе не нужно было их опасаться, сделай так: пошли вестника и запрети им иметь боевое оружие и прикажи носить под плащами хитоны и высокие сапоги на ногах. Затем повели им обучать своих детей игре на кифаре и лире и заниматься мелочной торговлей. И ты увидишь, царь, как скоро они из мужей обратятся в женщин, так что тебе никогда уже не надо будет страшиться восстания“».

Владимир Пилюгин. Будни британских охотников. 1770–1870. М.: Новое литературное обозрение, 2026. Содержание

Вот прекрасный портал в параллельную реальность, много более симпатичную, чем наша: Владимир Пилюгин, специалист по истории охоты и собаководства, рассказывает, что менялось в сфере его профессионального интереса в Британии, по мере того, как промышленная революция набирала обороты. 

Среди прочих вопросов автор касается, например, таких: как охота из аристократической привилегии превратилась в досуговую практику, доступную среднему классу; как охота отражала статус: кто имел право охотиться, с кем, где, в какой одежде, с каким оружием и с какими собаками; как менялся образ мужчины-охотника; как дороги, каналы, пароходы расширили географию охоты и создали рынок охотничьего досуга; как охотничья собака из рабочего помощника стала объектом селекции и выставочной оценки? 

Уже из этого списка видно, что охота здесь служит окошком в жизнь большого английского общества, а сама книга — ключом к пониманию того, как оно складывалось в своем модерновом виде. Погружение в вопрос очень плотное: шутка ли, без малого 800 страниц.

«В Англии в период правления Георгов, когда британские спортсмены охотились с кремневыми ружьями, большинство из них были заинтересован в добыче как можно большего количества дичи, что свидетельствовало о меткости их стрельбы. Например, в октябре 1807 года в имении мистера Кука сам владелец имения и тринадцать его гостей за три дня добыли 1457 голов дичи — 46 куропаток, 150 фазанов, 631 зайца, 596 кроликов, 29 вальдшнепов, пять других птиц; лорд Рендлшем в компании с друзьями в течение последней недели сезона 1807 года добыли 3775 голов дичи; в конце октября и ноябре 1808 года за 14 дней мистер Кук и семь его гостей добыли 2863 голов дичи — 1131 зайца, 214 фазанов, 350 куропаток, 883 кролика, 30 вальдшнепов, 12 лесных голубей, трех бекасов. А герцог Ратленд в Чевели-Парк, 70 сопровождаемый только своим геймкиперомa, добыл в один день 109 голов дичи. На следующий день его гости и охранники парка убили столько дичи, что заполнили ей четыре повозки».

Юрий Левинг. Листья мяты, растущие из головы. Стихотворения разных лет. Синтаксис, 2026. Содержание

Почему-то мы все время забывает, что Юрий Левинг не только замечательный литературовед и, к слову, автор «Горького», специализирующийся на русскоязычной поэзии и прозе XX века, но и сам практикующий лирик. К счастью, издательство «Синтаксис» напомнило нам и об этой его ипостаси. В сборник «Листья мяты, растущие из головы» вошли стихи, формально объединенные по знакомым временными отрезкам: от начала «сытых нулевых» — к глобальной экономической рецессии, от последовавшего оптимизма — к ковидной депрессии и так далее. 

Формально стихи Левинга наследуют традиции англоязычного верлибра, но, как говорится, с национальной спецификой: собранные из будто бы случайных впечатлений или воспоминаний, с непременной моралью в конце, они все же раз за разом ломают лекала, по которым сами же якобы собраны: арабы, раскуривающие запрещенные на территории Российской Федерации вещества, вдруг превращаются в изувеченное войной коллективное тело, а «жидкое солнце победы» внезапно накрывает «стаю путешествующих альбатросов», рассеянный лирический герой одновременно сосредоточен, невозмутим, но, будто ребенок, удивляется тому, насколько мир вокруг непригоден к существованию — и при этом мил, очарователен. Все, что этот самый герой может сообщить, сводится (и правильно делает) к такому вот замечательному наблюдению:   

I Am Not Charlie Hebdo 
Я — дедушка Пихто 
Иду на кудыкины американские горы 
И все тошнит, и голова кружится
И мгла на старое ложится

Знакомая ситуация, как говорит в таких случаях совсем другой автор. Из таких эпизодов и составляется то, что обычно зовется поэзией — словом, чью тошнота, которую заведомо не преодолеть, но преодолеть необходимо, иначе не сделать вот такое наблюдение:

В коляске у усатого мужчины-блондина
сидел ребенок. Когда коляску сдвинули,
ребенок разразился капризным воем —
и только тогда, вглядевшись,
я с изумленьем заметил,
что ребенок является точной
уменьшенной копией своего отца.
Точнее, можно было ничего такого
из ряда вон выходящего
не заметить, разве что как у лилипутов
непропорционально короткие
и по-взрослому уже сформированные
ручонки и ноги, если бы не белесая
щетка усов под носом,
абсолютно той же формы,
как и у человека, державшего
коляску за изогнутые поручни.
Я сфотографировал их на память.
Отец не заметил. Усатый ребенок
презрительно сплюнул на землю.

Элиезер Юдковский, Нейт Соарес. Если кто-то его создаст — все погибнут. Почему сверхчеловеческий ИИ уничтожит нас всех. М.: Corpus, 2026. Перевод с английского Евгения Поникарова. Содержание

Когда на улицах льется кровь — делай деньги; когда вокруг искусственного интеллекта разгорается паника — пиши книги о том, что ИИ очень страшный и всех убьет. Элиезер Юдковский знает это как никто другой, поэтому его относительно книга устроена как эсхатологический памфлет, замаскированный под научно-популярное объяснение проблемы ИИ. Юдковский и его соавтор Соарес начинают с тезиса: если человечество создаст искусственный сверхинтеллект на базе нынешних подходов, погибнут все люди на Земле. Не «может случиться катастрофа», не «возникнут серьезные риски», а именно все погибнут.

Дальше авторы не столько пугают читателя, сколько методично лишают его привычных способов самоуспокоения. ИИ, объясняют они, не конструируют в классическом смысле, а выращивают: инженеры понимают процедуру обучения, но не вполне понимают внутреннюю механику получившегося разума. Поэтому надежда на то, что сверхинтеллект автоматически окажется послушным, доброжелательным или хотя бы заинтересованным в нашем дальнейшем существовании, выглядит примерно так же убедительно, как вера в воспитательную силу случайного генома.

Сильнее всего здесь работает не футурологическая конкретика, а интонация. Юдковский и Соарес пишут не как бодрые популяризаторы технологического будущего, а как люди, которые много лет стояли у края воронки и теперь пытаются объяснить прохожим, что это не декоративный элемент ландшафта. Их главный ужас не в том, что машина возненавидит человека, а в том, что ей вообще не понадобится нас ненавидеть. Достаточно чуждых целей, нечеловеческой скорости, способности воспроизводить себя и полной институциональной безответственности индустрии, несущейся вперед под лозунгами инноваций.

«Если какая‑либо компания или группа на планете создаст искусственныйсверхинтеллект, используя что‑либо, даже отдаленно похожее на современные технологии, и основываясь на понимании ИИ, даже отдаленно похожем на нынешнее, то погибнут все люди на всей Земле.

Это не гипербола. Мы не преувеличиваем ради эффекта. Мы считаем, что это самая прямая экстраполяция современных знаний, данных и институционального поведения в области искусственного интеллекта».