Враг неизвестен

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Сергей Мохов. Псевдоним смерти. История советской онкологии. М.: Common Place, 2026. Содержание, фрагмент

Когда в конце 2022 — начале 2023 года мы с Сергеем Моховым обсуждали черновики его новой книги про онкологию в СССР, я не раз вспоминала фразу из работы Анн-Мари Мол о том, что вместо того, чтобы следовать за объектом, исследователь «наблюдает за руками практика». Это наблюдение носило двойной характер. Читая разные версии рукописи, я наблюдала за руками исследователя-антрополога, который скрупулезно, по крупицам выстраивал рассказ о советской онкологии. Затем к этой работе добавилась редактура и не менее внушительная работа научного редактора, о которой можно судить по количеству сносок и комментариев, предлагающих еще один взгляд на тему — уже с позиции профессионального онколога.

Читатель неизбежно оказывается в особой позиции: он видит уже не только и не столько работу исследователя, сколько сам процесс складывания инфраструктуры советской онкологии — с ее напряжениями, противоречиями и парадоксами, скрытыми за строгим, порой сухим стилем изложения.

Сравнение с книгой Анн-Мари Мол неслучайно: как и работа Мол, «Псевдоним смерти» вырос из поля, которое привело автора к интервью с родственниками людей, умиравших от рака в позднем СССР, и к архивной работе, позволившей реконструировать то, как в раннем СССР складывалась инфраструктура борьбы с раком. У Мол полевые наблюдения разворачиваются в способ производства теории через материалы и методы. Мохов движется иначе: он показывает, что диалектический материализм для советской онкологии был не просто набором красивых ритуальных фраз со ссылками на Маркса и Ленина, а инструментом организации и препарирования реальности. В руках онкологов и врачей, занимавшихся профилактикой рака, инструментами становились слова и идеи, способы описания и определения болезни, а не только операционная аппаратура и хирургические принадлежности. Сила инструментов, которые предоставлял диамат, оказывается сопоставимой с эффективностью инструментов хирурга: они так же жестко препарируют реальность.

Диамат и медицина

Хотя диамату в книге уделено лишь небольшое место в начале, именно он дает ключ к последующему рассказу. Мохов определяет диамат по четырем признакам: «1) в основе всего лежит материя; 2) материя многомерна, она развертывается и взаимодействует на нескольких уровнях бытия (физическом, химическом, механическом, биологическом, социальном, по Фридриху Энгельсу). Иными словами, все состоит из материи, но материя несводима к одному уровню. Кроме того, важны следующие принципы: 3) все есть борьба противоположностей; 4) все взаимосвязано и имеет причинность».

Эту концептуальную схему можно прочитать так: материя проявляется на пересечениях различных уровней реальности — например, физической и социальной, механической и химической, — и именно существование на этих пересечениях делает и материю, и тело множественными. Эта множественность материи позволяет объединить разные методы борьбы с раком в единой концептуальной рамке, которая не редуцирует опухоль к набору простых явлений, а сохраняет за ней статус неизвестного объекта, способы лечения которого выясняются пробным, экспериментальным путем.

Если для советских врачей опухоль — это неизвестное, то онкология становится не только наукой о раке, но и областью, вырабатывающей собственные способы работы с неизвестным и недоступным ей объектом. Эти методы имеют множественную природу, так же как и материя, искажением которой является опухоль. В инфраструктурную сеть методов входят научные институты в Москве и Ленинграде, систематизирующие информацию о раке, его лечении и возможностях применения новых технологий; система больниц и хирургические методы лечения болезни; профилактика как технический осмотр и одновременно риторическое объяснение природы болезни, ее связи с внешними условиями жизни. В результате возникает разветвленная инфраструктура борьбы с раком. С одной стороны, она направлена на мониторинг возникновения опухолей и распространения болезни. С другой — на поиск «лекарства от рака» как инструмента более или менее универсального решения проблемы, связанной с множественностью и неизвестностью. Здесь возникает парадокс: такое решение требует существенной редукции множественности, но именно в логике диамата эта редукция оказывается не отказом от сложности, а способом практически действовать внутри нее.

Лекарство или бомба? По обе стороны океана

Хотя книга описывает советскую онкологию только в пределах истории СССР — от раннего до позднего периода, — Мохов подчеркивает, что, за исключением времени с конца 1930-х до начала 1950-х годов, между советскими и западными онкологами существовал активный диалог. Этот диалог, как и в другой «большой науке» — физике, — был больше похож на конкуренцию: решение проблемы рака мыслилось как показатель передового характера науки и медицины.

Лекарство от рака в этой гонке становится чем-то схожим с ядерной бомбой, однако в их действии есть важное различие. Ядерная бомба работает на тотальное и быстрое уничтожение всего живого; рак, в свою очередь, работает на уничтожение организма, тоже с высоким ускорением. Тогда лекарство от рака должно действовать не как бомба, а как способ защиты от нее — то есть определять границы разрушительного действия. Конкуренция, как и сам рак, оказывается связана со способами определения болезни и с вытекающей из этого определения организацией лечения. Так, в западной онкологии появляются теория онкогена и страховая медицина, тогда как советская модель делает ставку на всеобщую профилактику и хирургические способы лечения.

Однако попытка создать лекарство с эффектом бомбы все же присутствует в истории советской онкологии: это противостояние главного онколога позднего СССР Николая Блохина, именем которого теперь назван онкоцентр на Каширском шоссе в Москве, и изобретателя-самоучки Анатолия Качугина, предложившего метод лечения рака с помощью радиационной терапии. Метод Качугина был близок к идее «лекарства как бомбы»: он предполагал агрессивное воздействие на опухоль и возможность универсального применения. Если продолжать параллель с диаматовской логикой средового воздействия, то в конфликте Блохина и Качугина видно, что профессиональный консенсус о лечении оказывается гораздо менее проницаемым для внешнего — средового и публичного — воздействия, чем сама опухоль. Хотя метод Качугина поддержали несколько публичных фигур, а спор с Блохиным вышел в прессу, сопротивление профессиональной системы оказалось сильнее внешнего напора. В результате идеи Качугина не получили развития.

Рак как отсутствующий объект

Чтобы определить множественный объект, необходимо понять, как меняются его границы, и реконструировать способ его действия — его ядро. В исследовании о советской онкологии эти границы задаются двумя модусами взаимодействия с раком: публичным полем профилактики и лечения и приватным пространством паллиатива и ухода за тяжело больными и умирающими от рака членами семьи. В этом случае семья оказывалась под сильным внешним воздействием, но оно было связано не с требованиями лечения, а, напротив, с требованием не говорить о болезни и диагнозе и по возможности сохранять естественный, «здоровый» распорядок дня и жизни. В результате онкология приобретала еще один уровень неопределенности: рак становился не только объектом изучения с неясным происхождением, но и объектом умолчания в повседневной жизни.

Свидетельствами этих умолчаний о раке в повседневной жизни в исследовании выступают личные дневники, цитатами из которых изобилует вторая часть книги. Как отмечает Мохов, заметки о раке, как правило, касаются других, а не себя, поскольку мало кто знал о собственном диагнозе. В то же время дневники предстают крайне лапидарными и фактическими: без лишних комментариев, эмоций или размышлений — как регулярный мониторинг происходящего без лишних деталей. Этот наиболее личный уровень, затронутый в книге наряду с интервью, показывает воздействие внешней среды на самую приватную часть человеческой жизни, связанную с болезнью и уязвимостью. Технический характер описания, не дающий доступа к внутренним переживаниям, позволяет сохранять приватность через умолчания и очерчивает ее как пересечение противоположных деталей: житейских описаний и известий о болезни, которые создают контраст и показывают, что жизнь идет дальше, несмотря на неутешительный диагноз: «По дороге от вокзала до отеля жена Коппа сообщила мне, что Копп безнадежен — рак». Эмоции и приватное восприятие оказываются связаны контрастно в масштабе описываемых материальных объектов. Именно этот перепад — между бытовой фактурой и известием о смертельной болезни — позволяет увидеть материальность социального в диаматовской логике.

Псевдоним как оружие правды

Во второй части исследования мы видим, как именно формируется «репутация» рака как агрессивной и неизлечимой болезни. Это восприятие поддерживается прежде всего стратегией врачей не сообщать пациенту настоящий диагноз, который для него прозвучал бы как смертельный приговор. Но сокрытие диагноза поддерживалось советской медицинской этикой как требование «общего блага»: чтобы у человека оставались силы продолжать бороться, даже если болезнь неоперабельна и неизлечима, а окружающим было легче продолжать повседневную жизнь, встраивая в ее ежедневный ритм мысль о смерти.

При этом умолчание о диагнозе было бы слишком откровенным и явным, если бы реальный диагноз не подменялся другими, придуманными болезнями. Например, Блохин вместо рака легкого написал такой диагноз: «посттуберкулезный пневмофиброз с легочно-сердечной недостаточностью». Но этот диагноз можно воспринимать не только как инструмент сокрытия, но и как форму непрямой, иносказательной правды — если пациент готов ее услышать. Тогда псевдоним действует нестандартным, особым образом: он делает доступным и частично понятным неизвестное и неопределенное.

Вдумчивому читателю остается вопрос: псевдонимом чего была советская онкология?