Та самая болезнь

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Сергей Мохов. Псевдоним смерти. История советской онкологии. М.: Common Place, 2026. Содержание

Псевдоним смерти: рак в массовом восприятии

Несмотря на все усилия советской пропаганды внушить идею о том, что рак — тяжелое, но излечимое заболевание, не удалось. В массовом сознании он неизменно оставался смертельным и роковым недугом. Люди боялись рака не только из-за высокой летальности, но и потому, что болезнь неразрывно связывалась с тяжелыми физическими страданиями.

О раке предпочитали говорить иносказательно — «эта болезнь», «страшная болезнь», «нежелательная болезнь», — тем самым словно отделяя его от прочих диагнозов и помещая на вершину иерархии скверных недугов. В этом смысле 1920-е годы ничем не отличались от 1980-х. Подобное отношение было характерно для всех независимо от пола, возраста, социального статуса и уровня доступа к медицине. Даже привилегированные слои населения — номенклатура, известные деятели культуры, — получавшие лечение в ведомственных клиниках, не были застрахованы ни от самого диагноза, ни от страха перед ним. Как показывают дневниковые записи, перед раком все были равны: и школьные учителя, и жены партийных деятелей, и представители советской интеллигенции.

Описания болезни в личных источниках часто отличались сдержанностью и краткостью. Например, несколько строчек о диагнозе могли неожиданно сменяться бытовыми сценами. Однако именно эта скупость и бесстрастность передают больше, чем развернутые описания. Пары лаконичных фраз достаточно, чтобы почувствовать ужас и оцепенение, охватившие человека после известия о раке у близкого. Исследователи отмечают, что краткость, метафоричность и непрямые образы — один из универсальных способов описания смертельных заболеваний в разных культурах. Говорят, и смерти, и болезни — это скорее то, чему надо учиться, чем нечто естественное для всех культур.

Рассмотрим несколько письменных свидетельств. Я сознательно выбрал примеры из дневников людей, принадлежавших к разным слоям общества и живших в разные периоды. В каждом случае рак воспринимается как приговор: ни в одном из источников не говорится о нем как о болезни простой, понятной, выявленной на ранней стадии, а тем более — излечимой. Рак всегда воспринимается как страшная болезнь.

Вот, например, запись Александры Коллонтай, советской государственной деятельницы, от 24 апреля 1930 года:

По дороге от вокзала до отеля жена Коппа сообщила мне, что Копп безнадежен — рак.

Яков Друскин, философ и литературовед, так описывал свой страх перед раком в дневнике от 2 июня 1949 года: 

Я услышал: у портнихи, кажется, рак, и стал страх и ощущение незначительности всего. Я ее почти не знаю, видел раз или два у Нади, поэтому чистый, страх, незаинтересованный — она мне чужая. Но я ее немного знаю, поэтому индивидуализированный чистый страх.

Лидия Чуковская, писательница, дочь Корнея Чуковского, точно подмечает синонимичность рака и смерти в записи от 26 мая 1960 года:

У Бориса Леонидовича — рак. Псевдоним смерти. У Бориса Леонидовича — смерть.

Леонид Липкин, учитель истории в московской школе, оставит такую запись 31 марта 1960 года: 

От сегодняшнего экзаменатора узнал я другую новость. У профессора Елеонского рак таза. Это был еще крепкий прямой седой старик, похож[ий] на сказочник[а]. Медленно, эпически спокойно читал он нам древнюю русскую литературу. Его всегда слушали, как дети слу[шают] хорошего сказочника. У него не было скучных тем. Он никогда не повышал голоса, Хороший старик и вот — рак.

Кинорежиссер Андрей Тарковский писал в дневнике от 1971 года о неутешительном диагнозе близкого друга. В двух коротких строчках рак им приравнивается к смерти: 

Лариса сказала, что Толя Солоницын в больнице. Неужели это конец? Неужели все-таки рак?

Марк Поповский, московский литературовед, писал в 1972 году:

За один день два человека сообщили мне о том, что их родители больны раком. Даже не зная статистики, чувствуешь ледяное дыхание этого убийцы. Особенно жаль мне отца Володи Войновича, которого мы сегодня устраивали в институт онкологии. Ошарашенный своим горем, тихий, милый провинциал, который с тайным ужасом вошел в подъезд больницы. У него один из самых страшных раков — поражен корень языка. Проф. Грицман даже головой покачал: диагноз скверный.

Представление о раке как о страшной и неизлечимой болезни, связанной с физическими страданиями и угасанием, встречается не только в дневниках и различных эго-источниках, но и в советской литературе. Например, в рассказе Анатолия Алексина «Дальний родственник» из цикла «Про нашу семью» (1972) есть такой диалог: 

— А что у вас… предполагают? — спросила мама. — Какую болезнь?

— Ту самую! — ответил приезжий, которого звали редким именем. Игнатий.

— Какую… «ту самую»? — не поняла мама.

— Ну которая неизвестно, от чего начинается, но зато известно, чем чаще всего кончается. 

В итоге все заканчивается благополучно, и «ту самую болезнь» не находят, о чем и сообщает бабушка главного героя, от лица которого идет повествование:

Этого у Игнатия нет. Точно установили. Он болен серьезно. Надо делать сложную операцию. Но этого нет! Скорей бы дать ей телеграмму: «Доброкачественно! Вылетаю!»

Подобное отношение к раку формировалось прежде всего на основе наблюдений за развитием болезни у окружающих — родственников, друзей, знакомых. Анализ доступных дневников показывает: большинство записей о раке основаны не на личном опыте болезни, а на наблюдении за ее течением у близких. Лишь изредка встречаются свидетельства, написанные самими больными. Именно опыт наблюдения закреплял в сознании представление о раке как о заболевании с неизбежным исходом: заболевшие, как правило, умирали, а случаи выздоровления были крайне редкими и воспринимались скорее как исключение.

Иногда такое соприкосновение с болезнью приводило к развитию канцерофобии. Например, известный советский геолог Борис Вронский на протяжении всей жизни, судя по его дневнику, испытывал тревогу, связанную с онкологией. Он боялся рака, собирал информацию о заболевших среди родственников и знакомых, регулярно отмечал у себя подозрительные симптомы. В 1964 году он записал: 

Соловейчик вернулся домой около 9 часов. Пару часов мы с ним. побеседовали «по душам». Выглядит он, после пару лет тому назад перенесенной операции, неплохо. У него был рак легких, и он составляет тысячную долю процента, относясь к категории счастливцев, которым удалось выжить после операции. Все его сотоварищи по палате умерли не позднее года после выхода из больницы. Выглядит он излишне толстым и несколько старообразным.

И в 1971-м: 

По пути заехал повидаться с Капой, которая еще ничего не знает о смерти Коли Ершова. Случайно застал ее, она только что приехала с дачи своих родственников. Выглядит неплохо, но настроение удрученное, и известие о том, что Коля умер от рака, отнюдь не улучшило ее настроения — ведь и у нее был рак груди, и, хотя сейчас все более или менее в норме, угроза рецидива все время висит над ней. Во всяком случае, в разговорах у нее все время проскальзывает мотив о наступающей поре ухода в «долину предков».

Дневник Вронского содержит более двух десятков упоминаний о раке, касающихся продолжительности жизни, диагностики заболевания и методов лечения. Многие дневники также отражают, что рак — болезнь, которую человек больше всего боится у себя обнаружить.

Как правило, восприятие неизлечимости болезни связывалось с самой природой заболевания: такова его сущность, от рака умирают. От этой болезни нет лекарства, причины его появления и развития неизвестны, это буквально судьба. В дневниковых записях появление опухолей редко связывается с экзогенными факторами, образом жизни и т. п. По крайней мере, в изученных источниках я не нашел записей, в которых выражалось бы сожаление о непринятых мерах, что указывало бы на восприятие рака как того, что можно предотвратить. В массовом сознании от рака не существует лекарства, более того он, мягко говоря, плохо поддается профилактике.

Это подтверждает тезис, что советской пропаганде не удалось убедить общество в том, что рак вызывается внешними факторами и подлежит контролю со стороны пациента и профилактике со стороны государства. Рак можно было объяснить внешними воздействиями лишь в случае с курением или чрезмерным употреблением алкоголя. В отдельных случаях существовало также представление, что рак может быть заразным. Распространенность рака среди всех возрастов, полов и профессий убеждала людей в коварности заболевания, в том, что человек беззащитен перед ним так же, как перед роком, предначертанием.

Удивительно, но десятки лет пропаганды не оказали заметного воздействия на советских людей. Если биология и судьба назывались в качестве причин появления рака, то высокую смертность часто связывали именно с советской медициной, которая не выявила заболевание, не диагностировала его вовремя или лечила не теми средствами, какими могла бы. Другими словами, советская онкология не оправдала возложенных на нее ожиданий. Можно даже сказать, что она обманула тех, кто ей доверял.

Обратимся к одному из важнейших для меня источников — «Воспоминаниям о своей жене Бурковой Капитолине Петровне и друзьях». В нем подробно описана история болезни пожилой женщины, страдавшей от рака молочной железы в 1957–1965 годах. После того как опухоль обнаружили, Капитолине удалили грудь, предписав регулярные осмотры. Согласно ее дневнику, выдержки из которого приводятся в источнике, она ответственно относилась к этим рекомендациям и регулярно посещала врачей. Она также строго выполняла все назначения: принимала гормональные препараты и пила отвар из чаги. Кроме того, она показывалась не только лечащему хирургу, но и радиологу, районному терапевту и отдельно — онкологу. В течение пяти лет она посещала врачей каждые два четыре месяца, и каждый раз получала от них оптимистичные оценки и заверения, что все в порядке. Эти визиты детально описаны в источнике.

В 1961 году, спустя четыре года после операции, Капитолина почувствовала воспаления и уплотнения в области грудных лимфатических узлов. Ей назначали новые лекарства и отправляли домой, сообщая, что это не рак. В попытках снять локальные воспаления, которые из раза в раз диагностировались как не имеющие отношения к раку, прошло несколько лет. Наконец в 1963 году был установлен рецидив заболевания. Муж Капитолины, внимательно следивший за развитием ее болезни, так оценивал многолетние скитания по врачам: 

Если внимательно посмотреть на историю болезни, то остается лишь удивляться и возмущаться тому, как могло случиться, что с большим опозданием было установлено появление метастазов, несмотря на то что наблюдение было частым и заканчивалось словами, что «все хорошо». Смотрели, видимо, поверхностно. <…> На протяжении 4 лет она как бы сигнализировала, привлекала внимание врачей к местам, в которых разрастались боли. В ответ на это следовали многочисленные уверования, что «никаких оснований для беспокойства нет», «все хорошо». Причем уверяли не только Лину, но и меня, тем самым притупляя нашу настороженность. В конце концов метастаза была обнаружено поздно, в запущенном виде. Никаких своевременных мер принято не было. 

Необходимо учитывать, что Капитолина и ее муж — партийные работники старой закалки, весьма сдержанные в критике официальных советских учреждений. Тем не менее мужчина не скрывает разочарования: они с женой доверяли советскому правительству в целом и системе здравоохранения в частности, но вместо поддержки столкнулись с халатностью.

Литературовед Владимир Лакшин, друг известного писателя и главного редактора журнала «Новый мир» Александра Твардовского, высказал аналогичную оценку возможностей советской онкологии. В конце 1970 года у Твардовского был диагностирован рак легких с метастазами в мозг. В дневнике Лакшин подробно описывает течение болезни, отмечает низкую эффективность лечения и сообщает о поиске альтернативных методов терапии. 17 октября, в день постановки диагноза, он записал следующее: 

Говорят еще, что уже на снимке 68 г. видно затемнение, на которое тогда не обратили внимания. А это было начало опухоли, Сволочи, что же они думали эти два года? И как могли уже теперь лечить «плеврит» горчичниками и банками: ведь они растили опухоль! Убийцы, настоящие убийцы… Можно было бы попробовать его лечить бластофагом, химией, тибетской медициной, чем угодно, а теперь поздно — говорят они. Мне звонят с разных сторон, предлагают врачей, чудодейные средства, новейших знахарей и т. п. — а как дойдешь до первоначала и расскажешь картину, — все отказываются лечить. Да и как лечить в Кремлевке — его и не отдадут оттуда. Мне рассказали, что всякий диагноз и даже сказать или не сказать близким сначала согласовывают с «верхами»… И врачам нельзя простить — полторы недели, по существу, он лежал без диагноза, консилиума не собирали, вертелись одни дежурные врачи — и ставили на грудь день горчичники, день — банки и ведь провоцировали бешеное ускорение, рост опухоли. А дальше зовут близких и объявляют: конец.

Таким образом, мы видим, что в советском обществе страх перед раком как неизлечимой и страшной болезнью, не поддающейся контролю и профилактике, усиливался из-за возможных врачебных ошибок. Здесь проявляется глубокое противоречие: с одной стороны, тема рака прочно вошла в публичный дискурс (люди были хорошо осведомлены о болезни, ее последствиях и масштабах), а с другой — уровень излечиваемости оставался крайне низким. То есть, несмотря на активное обсуждение рака и стремление мобилизовать население к профилактике и лечению, ощутимых результатов это не приносило: люди знали многое, но видели, что шансов на выздоровление крайне мало.

В 1980-е годы на это противоречие обращает внимание и основатель советской онкологии Николай Блохин:

На тему о раке выпускались и широко распространялись марки, наклейки на спичечных коробках. В витринах для газет и на заборах расклеивались афиши, призывающие население на многочисленные лекции врачей на тему «Рак и борьба с ним». В результате огромный поток устрашающей информации о раке, о тяжести его течения и высокой смертности вызывал у населения тревогу, страх… <…> Отказ же некоторых больных от лечения объясняется неверием в излечимость рака и страхом перед этим заболеванием, а также неверием в благоприятный исход хирургических операций, боязнью лучевого лечения. 

В том же духе писали и другие советские онкологи:

Злокачественные заболевания тревожат всех. Несколько десятков лет назад население сельских и отдаленных районов не знало подробностей о них. Слово «рак» не вызывало тяжелых переживаний. Теперь культурный уровень страны высок. Все знают об этом заболевании и, к сожалению, преувеличивают его опасность.

Однако Блохин и его коллеги упускали из виду, что «неверие» пациентов в излечимость формировалось не стихийно и было не следствием заблуждений обычных людей, а порождением самой советской онкологической системы. Советский химиотерапевт Михаил Гершанович оказался ближе к сути: «…часто под влиянием неоправданно оптимистических санитарно-просветительных и научно-популярных публикаций о достижениях клинической онкологии формируются ложные ожидания от лечения».

Эти слова можно рассматривать как признание: с пропагандой советская онкология перестаралась и сама создала нереалистичные представления о возможностях медицины.

Это наблюдение возвращает нас к более широкому вопросу — к устройству советской онкологической системы. Мы видим, как пропаганда тотальной угрозы рака и обещания эффективной профилактики работают неразрывно, в одном механизме. Такая связка не только предоставляла информацию, но и маскировала нехватку реального научного знания, подменяя его иллюзией контроля.

В какой-то мере это похоже на механизмы мифотворчества, хорошо описанные в антропологии: когда знания не хватает, его место занимает система догадок, верований и спекуляций. Эти представления живут до тех пор, пока не вытесняются научным знанием. В случае с советской онкологией именно так и происходило: пробелы в медицинском понимании болезни закрывались чрезмерной идеологизированной риторикой и завышенными обещаниями. Подобный принцип действовал и в других областях советской науки — на стыке с паранаукой. В некоторых НИИ отделы ядерной физики соседствовали с лабораториями, изучавшими телекинез или НЛО. В медицине на практике использовались магниты, электрические токи и другие методы, эффективность которых никогда не подтверждалась надежными клиническими данными.

Очевидно, что низкий уровень излечимости рака был обусловлен не только сокрытием диагноза и подтасовкой статистики. Ему сопутствовало масштабное просвещение и попытки рекрутирования населения на профилактические осмотры, которые, по замыслу, должны были сдерживать распространение онкологических заболеваний. Все это в совокупности способствовало тому, что в общественном сознании сформировался негативный образ советской онкологии.