Возлияния как социальный факт

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Мэри Дуглас (ред.). Выпьем конструктивно! Алкоголь и другие напитки с точки зрения антропологии. М.: Издательство книжного магазина «Циолковский», 2026. Перевод с английского Николая Проценко. Содержание. Фрагмент

Большинству российских читателей редактор сборника «Выпьем конструктивно!», выдающийся антрополог Мэри Дуглас (1921–2007), скорее всего, известна своим классическим трудом «Чистота и опасность» 1966 г., который был переведен на русский в нулевых. О ее более запутанной книге «Как мыслят институты», переведенной в 2020 г., «Горький» также писал. Еще одна ее классическая монография 1963 г. ближе к полевому материалу, «Леле из Касаи», пока не переведена. Интерес Дуглас к антропологии «алкоголя и других напитков», вероятнее всего, стоит рассматривать как развитие идей ее книги «Еда и социальный порядок» 1988 г. и ее подхода, который называют «конструктивистским», «структуралистским», а иногда «экологическим». Переводчик сборника Николай Проценко в предисловии верно отмечает и переводит соответствующую игру слов оригинального заголовка «Constructive Drinking». Не в алкоголе проблема, как бы говорит конструктивистский подход.

Если коротко, то основная идея «Чистоты и опасности» в том, что нет «нечистых», «грязных» и/или «опасных» вещей самих по себе. «Нечистое» (как и его антипод «сакральное») и «опасное» — это социальные и культурные конструкты. Вещь становится «нечистой», если поместить ее не на свое место или нарушить установленный порядок иным образом. Вот хороший пример этому: ботинком не наступают в лужу на улице, т. к. ботинок «чистый», а лужа «грязная», но тот же самый ботинок не ставят на обеденный стол дома, т. к. теперь уже стол «чистый», а ботинок — «грязный». «В двух словах: наше поведение, касающееся нечистоты, — это реакция, отторгающая любые предметы или идеи, не отвечающие или противоречащие значимым для нас классификациям» (ЧиО, с. 66).

Похожая история с алкоголем. Сам по себе он ничто, «spiritus» ([бестелесный] «дух»), по той простой причине, что он культурная универсалия, он везде, и он нигде. Во благо или во зло, история не знает ни одной великой цивилизации, незнакомой с алкоголем или религией. Однако при помещении его в различные контексты он становится «хорошим» или «плохим», функциональным и дисфункциональным, становится «deus», способным приводить в движение и конструировать не только «мир как он есть» (практики и ортодоксии), но и «идеальный мир» (гетеродоксии и утопии) и даже «альтернативную экономику».

Так сложилось, что алкоголь чаще всего исследуется в качестве социальной проблемы. Эпидемиологический подход и исследования, посвященные пьянству и алкоголизму, выделились в отдельную отрасль. Подход данного сборника другой. Он помещает алкоголь в исторический и кросс-культурный контекст, разные социальные среды и ситуации и показывает следующее: периодичность, способы принятия алкоголя (drinking patterns) и представления о том, что считать нормой в его употреблении, сильно различаются. И это нетривиально вот по какой причине: воздействие этанола на организм человека — это не конструкт, а химический и биологический факт, а вот нормы его употребления, включая степени опьянения и стадии алкоголизма, — конструкт (как, например, предельно допустимая концентрация загрязняющих веществ в воздухе). Более того, привычное для большинства разделение трезвости трудовых будней и употребления алкоголя в выходные, праздники и на досуге не всегда и не везде было нормой (см. главу III). Для краткости напишу немного грубо, но прямо и доходчиво: есть «туземные» общества, где пьют (хотя и некрепкий алкоголь) по нашим меркам много и часто, и доля времени, проводимая частью населения в различной степени алкогольного опьянения, заметно выше, но сопутствующих проблем алкоголизма, сопоставимых с проблемами в современных обществах, — нет. Вывод: проблема не в самом алкоголе, а в уровне стресса, сопутствующем экономическим и социальным кризисам в разных обществах. 

Дюркгейм утверждал, что уровень самоубийств в обществе — надежный косвенный показатель уровня аномии в нем (хотя встречаются также альтруистические и эгоистические самоубийства). С алкоголизмом примерно то же. Не случайно нормативный подход и тезис об аномии часто встречаются в исследованиях алкоголя, и также существуют два основных подхода (модели) к употреблению алкоголя: социокультурная или популяционная модель (методологический холизм или социологизм) и модель распределенного или индивидуального употребления (методологический индивидуализм, поведенческий подход) (см. главу II). Как следствие, у этих подходов разные рецепты решения проблемы чрезмерного потребления алкоголя. Насколько я смог понять, решения, предлагаемые социокультурной моделью, ближе к обществам анонимных алкоголиков (т. е. различные коллективные решения; см. главу IX). Решения распределенной модели — индивидуализированные, как то: налогообложение, ограничение мест и времени продажи алкоголя, дифференцированная ценовая политика («финская модель», как поясняет в комментариях переводчик). 

Вернемся к историческому и антропологическому тезису сборника о том, как алкоголь из функционального и доступного средства снижения тревожности, временного ослабления социального контроля, средства обмена (дара), изготавливаемого в каждом доме, превратился в монополизированный инструмент обогащения, источник налогов и проблем. Алкоголь, производимый «ремесленно» чуть ли не каждым мужчиной в традиционных доиндустриальных обществах с целью угощения и дарения, с одной стороны, и промышленно производимый алкоголь, с другой, — это две разные вещи, не только по вкусовым качествам, но и по своим социальным последствиям. Исследователям государственного строительства хорошо известна роль, сыгранная косвенными налогами, в частности акцизами на товары и алкоголь в становлении современных, но при этом по сути реакционных налоговых режимов (см. главу XIV), при которых морализаторство о трезвости легитимизировало тяжелое регрессивное налоговое бремя, переложенное на низшие классы. Роль, сыгранная алкоголем в «трехсторонней торговле», колониальном рабстве и иных формах долгового рабства (см. главу XIII), включая иные формы долгового рабства (см. также «миф об огненной воде»), также хорошо известна.    

Для пущей наглядности проведу параллель между названной идеей сборника и известным тезисом Маргарет Мид из «Взросления на Самоа»: подростковый кризис или кризис переходного возраста не является неизбежной биологической или культурной универсалией — он продукт репрессивной западной культуры и системы воспитания. На Самоа отсутствуют некоторые запреты для подростков, — и этого кризиса просто нет, — доказывала Мид. Насколько можно понять, основная идея «Выпьем конструктивно!» похожая. (Если хотите еще больше сходства с Мид, загляните в главу VIII о соперничестве в угощении пивом у подростков мамбила или ремарку о разных эффектах различий алкогольной социализации у евреев и ирландцев из главы II). Таким образом, «Выпьем конструктивно!» — это не апологетика алкоголя, это культурный релятивизм и это конструктивизм, многое из относящегося к алкоголю — социальный конструкт, но не всё. «Употребление алкоголя, по сути, представляет собой социальное действие, перформанс, исполняемый в опознаваемом социальном контексте» (ВК, с. 24).

Вторая глава вторит ей: «Спиртные напитки присутствуют в большинстве обществ, но лишь в немногих обществах имеются феномены, которые можно назвать «алкоголизмом» или хотя бы широко распространенной «алкогольной зависимостью», причем даже в тех случаях, когда употребление алкоголя и опьянение в каком-либо социуме являются обычным делом» (ВК, с. 57). Второй главой идет обзорное эссе Дуайта Хита, представляющее собой продолжение его известной обзорной статьи на этнографические и антропологические исследования алкоголя. В статье 1975 г. он разбирает исследования, выполненные до 1970 г., а в приведенном эссе их, а также археологические, физиологические, лингвистические и фольклорные исследования, но уже с 1970 по 1980 г. У меня сложилось впечатление, что, для того чтобы по достоинству оценить его, необходимо сначала познакомиться с его статьей [Heath 1975], где даны основные понятия, более общее видение и истоки. Тем не менее его обзорное эссе из сборника — хороший способ быстро разобраться в океане исследований алкоголя. 

Для себя я выделил следующее. Одной из главных книг в этой области остается «Функции алкоголя в первобытных обществах» Дональда Хортона (1943 г.!), и основной ее тезис звучит хорошо знакомо и предсказуемо: главная функция алкоголя во всех человеческих обществах — психологическая: снижение уровня тревоги. 

Есть несколько ключевых теорий, объясняющих, как алкоголь, изначально бывший средством снижения тревожности, превратился в проблему. «Нормативная теория»: «масштабы алкоголизма должны быть низкими в любой группе или обществе, где обычаи, ценности и санкции, связанные с употреблением алкоголя, наряду с отношением к спиртному всех сегментов этой группы или общества основательно сложились, всем известны, всеми принимаются и согласуются с остальными составляющими культуры» [Ullman 1958: 50]. (Однако, исследования алкоголя чаще всего проводятся в «амбивалентных обществах», т. е. тех, где отношения к нему нечетки и непоследовательны). Таким образом, алкоголизм связан с аномией, а нормативно-интегрированные общества чаще всего миф. «Теория власти»: «мужчины пьют в первую очередь для того, чтобы ощущать себя сильнее, а те, кого особенно беспокоит персонализированная власть, пьют больше» [McClelland et al. 1972: 334]. Между пьянством и уровнем конфликтов вокруг зависимости/власти существует высокая корреляция. «Теория зависимости-конфликта» [Bacon 1974]: «пьянство, как правило, наиболее характерно для обществ, где воспитание детей в духе снисходительности и зависимости сочетается с требованиями индивидуализма и независимости среди взрослых». В свою очередь, перечисленные выше подходы легли в основу «теории подавления эмоций»: культуры, способствующие подавлению эмоций, приводят к взрывному агрессивному поведению мужчин во время запоев. Эти теории получили развитие и критику как на различных кейсах, так и на кросс-культурном материале.

В зависимости от предмета Хит разделяет обозреваемые им исследования на следующие группы: 

• доисторический и исторический периоды (всемирная история алкоголя; история кабака; как употребляли в Египте; библейские упоминания; пьяницы и алкоголики в Древнем Риме; роль алкоголя в шаманизме); 

• «этнические группы» в западных обществах (алкогольная социализация у евреев и ирландцев; алкоголь у испанцев и латиносов; алкоголь у итало-американцев; у навахо, у финнов); 

• письменные незападные общества (алкоголь и ислам; алкоголь на востоке, в Японии, Китае; влияние столкновения с западными ценностями на традиции употребления); 

• бесписьменные общества (алкоголь у американских индейцев и эскимосов; специфика местного алкоголя в Африке и Океании); 

• кросс‐культурные исследования (межэтнические вариации в употреблении алкоголя; «миф об огненной воде»); 

• биология человека; 

• аспекты культуры (социальная организация, статус, интеграция, границы групп; религия, алкоголь и медиумизм, расширение сознания, ритуалы, уход от мира; технологические аспекты; экономические и политические аспекты, делимость жидкости, обмен, монополия на алкоголь; коммуникация и алкоголь, зависимость речевого поведения и потребления алкоголя; алкоголь, секс и рекреация; изменения, трансформации моделей употребления алкоголя); 

• теоретические и практические проблемы (алкоголь обычно изучают как проблему, тогда как он чаще способствует сглаживанию других социальных проблем; алкоголь и агрессия, алкоголь и распад семьи, алкоголь и общественная аномия; распитие алкоголя как социальная форма; связь алкоголя с болезнями, убийствами и самоубийствами);

• символизация алкоголя.

Вторая часть сборника «Напитки конструируют мир, как он есть» посвящена функционированию алкоголя в различных обществах и культурах от США до Леле (Заир). Естественно, что функция, которую выполняет в них алкоголь, зависит от стадии общественного развития, сложности соответствующего общества и т. д. Остановлюсь на некоторых главах второй части, чтобы проиллюстрировать ее.

Глава III посвящена алкоголю как средству перехода из строго упорядоченного и подчиненного правилам и регламентам мира труда в более свободный мир игры и досуга в американской культуре. Дж. Гасфилд отталкивается от тезиса, что общество модерна, в отличие от традиционного общества, требует строгого пространственного и временного разграничения между сферами отдыха и работы. Труд контролируем, дисциплинируем и упорядочен (фразеологизм «It's no party»). Отдых же связан с игрой, «тайм-аут» для конвенционального ослабления контроля над поведением. Алкоголь помогает перейти от работы к отдыху, кофе — обратно. 

Следуя разграничению материального и символического аспектов еды, предложенного Мэри Дуглас в «Еде и социальном порядке», Гасфилд постулирует, что переходы между мирами труда и досуга можно и нужно изучать как текст. «Периодичность и способы принятия спиртного различаются в отдельных обществах точно так же, как и многие другие формы поведения. Французы пьют вино в любое время суток. Финны употребляют алкоголь по выходным и в больших объемах, чтобы напиться (см. [Beauchamp 1980]). У американцев же употребление алкоголя ограничено определенными периодами суток, определенными днями недели и определенными местами. Поведение, нарушающее эти нормы, вызывает неодобрение, насмешки и более карательные санкции» (ВК, с. 130). «Умение пить» в этом ключе — это не только понимание границ в употреблении алкоголя, но и подходящего времени и места для распития. Распитие спиртных напитков в общественных местах — мелкое правонарушение, особенно характерное для коренных американцев, поскольку у них есть традиция пить на открытом воздухе, а белые полицейские, привлекая их за это, таким образом демонстрируют бытовой расизм (глава II).  

Для групп, считающих частое употребление алкоголя приемлемым, «выпить по дороге домой, в первые вечерние часы или неподалеку от дома — это характерное действие». (Вспоминаем Гомера Симпсона или Хэнка Хилла.) Фразеологизм, фиксирующий этот переход в американской культуре, — «коктейльный час» (cocktail hour). Еще один вариант того же — выпить по приходе домой вечером. Своего рода модернизированной формой «моральной экономики» служит покупка по кругу каждым членом компании выпивох всем остальным напитков.

«Коктейльный час» может быть корпоративным мероприятием, однако алкоголь может проявить свою «непредсказуемую природу» и привести к вспышкам агрессии, связанной с чрезмерным ослаблением социального контроля, в результате чего организация «расклеивается». Наконец, «в отличие от большинства других индустриальных обществ, алкоголь [в США] выступает источником напряженности, противоречий и конфликтов». (Т. е. несмотря ни на что, США также выступают примером т. н. амбивалентного в отношении к алкоголю общества.) Сопоставимая политическая напряженность и размах общественных движений за трезвость наблюдаются только в скандинавских странах. В США же это в том числе последствие сухого закона 1920–1933 гг. (Как и большинство авторов сборника Гасфилд считает попытки ввести сухой закон в США или где бы то ни было еще безуспешными.) Свой вклад в амбивалентное отношение к алкоголю в США вносит индивидуальная и общественная религиозная жизнь: «В американском случае воздержание от алкоголя ассоциируется с утилитарными и религиозными представлениями о досуге... Индивид выступает надежным источником социального контроля, тогда как группа, массовка и сверстники оказываются механизмом искушения и беспорядка» (ВК, с. 141).    

Далее вторая часть «взбалтывает, но не смешивает» опыт и нормы употребления алкоголя в различных культурах — от леле и мамбила и до австрийских и французских крестьян, а также рабочих Ньюфаундленда, — чтобы читатель увидел глубокие сходства, но также и некоторые различия. Остановимся на главе VI о разновидностях пальмового вина у леле, которая на самом деле о том, как через церемонии, связанные с пальмовым вином, функционируют солидарность, реципрокность и разделение гендерных ролей у этого народа. (Дело не только в том, что Мэри Дуглас изучала леле, но и в том, что это как раз один из, так сказать, примеров «туземного» народа, который по нашим меркам пьет много и часто, хотя и некрепкий алкоголь.)

Пальмовое вино — основной напиток народа леле (Заир). Некоторые утверждают, что пьют его больше, чем воды. Однако неодобрительные стереотипы о соседних народах — об одних как чрезмерных трезвенниках и жмотах, соответственно, а о других как чрезмерных пьяницах, которые слишком часто пьют чужое вино (вино, изготовленное леле), т. е. тоже жмотах, — свидетельствуют, что у леле есть вполне четкие, хотя и неписаные нормы и правила употребления вина, а также что совместное употребление связано с реципрокностью. Т. е. у леле своим вином угощают друг друга, как в библейской притче о длинных ложках. 

Изготовление пальмового вина из сока пальм, который собирают в тыкву из надрезов на вершине, и все, что связано с деревьями, включая пальмы, — исключительно мужские роли. Есть поверья и ритуалы, связанные с этим, а также технологические знания. Собирают вино дважды в день утром и вечером. Пьют по вечерам и в целом когда переходят от работы к досугу. (Т. е. вопреки главе III доказывается, что разделение сфер труда и досуга в этом «вечно пьяненьком» традиционном обществе ничуть не менее четкое, чем в модерновых США.) На регулярной основе (ежедневно или через день, судя по разновидностям вина, см. ниже) мужчины пьют небольшими компаниями от трех человек и больше, которые собираются на специально расчищенных полянах в лесу или саване («питейные клубы»). Важно угощать друг друга своим вином. По редким поводам пьют всей деревней.

Вино различается в зависимости от того, из сока какой пальмы оно приготовлено. Чаще всего готовят некрепкое из широко распространенных пальм мабонду. Считается, что оно способствует пищеварению. Крепкое вино из пальмы маянда пьют редко. Считается, что от него болит голова и оно способствует ожирению. Леле также различают вино по степени зрелости пальм, из которых оно приготовлено, а также по свежести: «нхабу — вино, которое пьется в тот же день, что и получено, и коле — вино, оставшееся со вчерашнего дня» (ВК, с. 186). По вкусу различают «сладкое» и «яростное» вино — первое для женщин и детей, второе предпочитают мужчины.

Пить принято сидя, сплевывать нельзя. Лучше пить из естественных сосудов, а не из стекла — считается, что это лучше для вкуса. Сильное опьянение не одобряется, т. к. оно свидетельствует о жадности: плохо угощал товарищей по «питейному клубу» и ничего не оставил женщинам и больным (кхе-кхе), которые остались в деревне. А быть «подшофе», напротив, одобряется: такое расслабленное состояние считается мужественным, мачистским. 

«Считается, что каждый мужчина должен уметь делать вино и делиться им с другими людьми. Ни один дееспособный мужчина не должен полностью полагаться на то, что кто-то угостит его вином или поделится посудой для его питья. <...> Чрезвычайно важно противопоставление вина и воды. <...> Плохое вино — это, в сущности, вино водянистое. Вино добывают мужчины, воду — женщины. Вино появляется в результате воздействия человека на природу — воду просто приносят» (ВК, с. 190).

Третья часть книги — о том, как алкоголь конструирует «идеальный мир». Насколько можно понять составителя по входящим в нее эссе, это такой мир, время в котором остановилось и не течет или же идет по кругу. Такой идеал. Что-то среднее между «остановись мгновение, ты прекрасно!» и тяжелым лимбом «времени безвременья». Наилучшим образом этот лейтмотив выражают глава XI о церемониях чаепития в доме престарелых (есть такое выражение «чаи гонять») и глава XII о застывшем Париже комиссара Мегрэ, который и сам как Дориан Грей.

Итак, глава XI: «Чаепитие как способ остановить время» — это «насыщенное» и даже перенасыщенное описание процедур заваривания, подачи, употребления чая, сбора посуды в доме престарелых для иммигрантов из Восточной Европы в бедном лондонском Ист-Энде. Чаепитие по сути имеет циклическую природу и служит Хаиму Хазану метафорой передачи мироощущения «людей забвения», т. е. пожилых людей, лишенных статуса, социальных связей, частично подвижности. Непрекращающийся день сурка. Но парадоксальным образом не все в последующих церемониях чаепития предзадано предшествующими. Оказывается, что под этим амнезическим покровом кипит и теплится индивидуальная и групповая жизнь и даже некоторая борьба. Одним словом, чай только повод. Конструктивистская перспектива превращает чаепитие в доме престарелых в «неструктурированный символ, который можно легко перемещать из одного антуража и смысловой сферы в другие». Т. е. это все же не «безумное чаепитие» из «Алисы в Стране чудес».

Чаепитие выполняет следующие функции: 

• организует темпоральный опыт пожилых людей, причем у процедур чаепития два измерения — линейное и циклическое;

• устанавливает реципрокные отношения (то оказывают помощь с чаем, то получают ее); 

• получение исключительного статуса «чайные волонтеры» женщинами, которые вызвались, чтобы помогать сотрудникам дома престарелых в этих церемониях;

• укрепление групповых границ и выделение групп пожилых людей, которое маркирует и укрепляет чаепитие (кто с кем будет сидеть за столом, как в «Волшебной горе»; кто будет пить в отдельной комнате; кому просят принести первым);

• социализация новых членов дома престарелых (уход из дома престарелых тождественен смерти).

Из-за строгости правил чаепития и в целом социальной изолированности дома престарелых, сам он становится метафорой «тотального института». Однако, как показывают процессы, идущие внутри него, эта тотальность лишь частичная. Даже в вечном возвращении и повторении возникает нечто новое, которое затем снова разрушается, и на его месте возникает что-то еще. Не раз вспоминал полнометражный мультфильм «Морщинки», пока читал.  

Глава XII «Париж комиссара Мегрэ: консервация и дистилляция» показывает, как в том числе через употребление алкоголя главным и второстепенными персонажами Жорж Сименон создает в своих детективах образ воображаемого Парижа, который, как и главный герой, застыл и существует вне времени. «Сименон писал о Париже, которого не существовало в реальности. Городские бистро и кварталы, комиссар Мегрэ, преступники и полицейские, домовладельцы, лавочники и официанты — все это вымышлено автором, но в то же время создано по образцу реального мира, архетипом которого является Париж 1930-х годов» (ВК, 319–320). Застывший Париж комиссара Мегрэ «дистиллирован», т. е. разделен на социальные классы, которых после войны также уже не существовало и образ которых создается через то, какие напитки они пьют.

Напитки, утверждает Л. Гурр, описаны в детективах о Мегрэ гораздо подробнее еды и одежды. Пьют все персонажи чрезвычайно много всего (таблицы упоминания напитков приведены в эссе), но пьянства как такового нет. Женщины в воображаемом Париже Сименона практически не пьют, не изображаются пьющими (единственное исключение — «мадам Мегрэ»). А немногочисленные пьющие женщины вызывают подозрение и предубеждение. При этом сам Мегрэ нередко «платит» алкоголем опустившимся женщинам, которые снабжают его информацией.

Любимые напитки Мегрэ — пиво, бренди (особенно «марк»), кофе и белое вино. (Красное вино пьют рабочие, к коим Мегрэ не принадлежит, отмечает Гурр). «Дед Мегрэ был крестьянином, отец поднялся на полступеньки выше, а сам Мегрэ выбился в мелкие буржуа» (ВК, с. 326). В этой ремарке есть некоторый комизм, т. к. крестьяне также относятся к мелкой буржуазии. Возможно, таким образом автор эссе еще раз хочет подчеркнуть отсутствие всякого движения, в том числе и между поколениями. У самого Мегрэ с женой детей, как известно, нет, хотя на этот счет есть разночтения. Одним словом, «движенья нет, сказал мудрец брадатый».

«Крупная буржуазия и аристократия употребляют иные напитки, нежели мелкая буржуазия. Например, пить чай считается признаком высшего класса и иноземных привычек» (ВК, с. 327). Это верно для Франции, у которой в силу колониальной истории чай был в дефиците, но не для Англии, где чай с сахаром стал важным напитком, поддерживающим промышленных рабочих. Мегрэ никогда не пьет чай, но пьет пиво и кофе, с которым по популярности может тягаться только его трубка. Мир аристократии, закрытый для Мегрэ, открывается для него только как для следователя. В нем он чувствует себя не в своей тарелке и возвращается в атмосферу кафе и пивных, чтобы восстановить равновесие. С рабочими ему комфортнее. 

Детективный метод Мегрэ заключается в погружении в среду, где совершено преступление, включая «образ жизни, привычки, нравы, поведение людей, замешанных в нем, будь то жертвы, виновники или просто свидетели» (ВК, с. 321). Чтобы проникнуть в среду участников преступления, Мегрэ «следует их социальным правилам и пьет то же самое, что и они», а затем возвращается в собственную социальную среду также через напитки. Задача Мегрэ как офицера полиции — поддержание порядка, в том числе классового порядка Парижа, и в этом смысле он один из его «консервантов». Улики у Сименона — это аномалии для соответствующих сред. Отступление от норм употребления алкоголя, принятых у соответствующих классов Парижа, может выступать уликой в детективах Сименона. Непьющие или бросившие выглядят подозрительно. 

Еще одна функция напитков в детективах о комиссаре Мегрэ — календарная: они маркируют время дня или года. Однако календарь, как известно, цикличен.

Четвертая часть сборника — об алкоголе и альтернативной экономике. Альтернативой рыночной экономике считается натуральная, феодальная и социалистическая. Не слишком привлекательные альтернативы. 

Глава XIII — о Чьяпасе после Мексиканской революции, о том, как на смену полуофициальному производству рома, основанному на модернизированной форме долгового рабства (энганче, досл. «крюк») безземельных «индио», после реформ Карденаса (включая раздачу участков «эхидо») пришло местное теневое производство, которое, несмотря на свой нелегальный характер, сочетало современную логистику, интегрирующую муниципалитет, и было более дружелюбным по отношению к крестьянам. Сейчас большинству не вдающихся в подробности наблюдателей Мексика известна вооруженными разборками могущественных наркокартелей. Столетиями же до революции она была примечательна своими муниципальными общинами — наследниками самоуправляемых земельных «республик индейцев», которые были созданы еще во время колониального периода испанцами и долговечность которых была обусловлена экологически (большие экологические различия и проблемы с логистикой). Одним словом, достаточно нелегко показать преемственность вот этих автономных «республик», подпольного производства алкоголя и современных наркокартелей, объяснив при этом, что вопреки первому впечатлению они не абсолютное зло (кочевые бандиты против оседлых и против друг друга) и что Институционно-революционная партия Мексики, долгое время правившая ею, вопреки популистской риторике, вовсе не развивала проект Эмилиано Сапаты или Панчо Вильи. Современный Чьяпас известен, конечно, прежде всего сапатистами (EZLN), субкоманданте Маркосом и другим напитком — кофе, продажи которого финансируют автономию сапатистов. А основным национальным алкогольным напитком Мексики является пульке, который производили в поместьях неподалеку от Мехико. Он сыграл свою роль в войне за независимость Мексики (Taylor W. (1797) «Drinking, Homicide, and Rebellion in Colonial Mexican Villages»). Но глава XIII посвящена не этому.

Глава XIV — о «втором крепостничестве», институте пропинации (монополий на производство алкоголя) в Польше XVIII в., роли в нем евреев и защите поместий от усилий по строительству централизованного государства. Внедрение пропинаций увеличило доходы монархии и усилило магнатов (т. е. крупных землевладельцев). Алкоголь распространялся через шинки, т. е. еврейские кабаки. Основными его потребителями были крестьяне. В XVII в. Польша из-за внутренней нестабильности стала экспортировать меньше зерна, из которого, по всей очевидности, стали изготавливать больше алкоголя для внутреннего рынка. Монополии на изготовление алкоголя или пропинации принадлежали шляхте. «Производство алкоголя функционировало в качестве механизма перекачивания средств» [Kula 1976: 134–144]. Деньги, которые крестьянам удавалось так или иначе накопить, они могли потратить за пределами феодального имения и тем самым укрепить и даже усилить свое положение на локальных рынках. Поэтому суть указанного механизма заключалась в том, чтобы выкачать крестьянские деньги и направить их в обращение в пределах идеальной микроэкономической схемы феодального поместья» (КВ, с. 369). По своему воздействию пропинации были эквивалентны коммутации ренты: прибыли накапливались у землевладельцев и владельцев пропинаций, издержки — у крестьян. «От крепостных, по сути, требовалось закупать некий минимальный объем алкоголя в порядке их повинностей перед землевладельцем» (КВ, с. 369). Таким образом, система пропинаций стала временным решением внутренних проблем польского феодализма, которая отсрочила гибель нерыночного или поместного сектора. 

Если в Чьяпасе 1940-х г. победило неформальное производство рома, то в Польше XVIII в. — частично государственные пропинации лишь отсрочили гибель нерыночных поместий. (На самом деле, в Мексике также многое из нерыночного и неформального позднее погибло под натиском уже глобальных рынков.) И заканчивает четвертую часть глава XV — о советской Грузии как обществе дефицита, где государство, по крайней мере внешне, окончательно победило рынок, но в реальности само оказалось пронизано неформальными практиками, связанными с алкоголем и праздниками, т. е. фактически вернулось к досовременным традициям. (Изображение произошедшего с советскими территориями как откат к домодерновому — это распространенная и идеологически окрашенная практика времен холодной войны; сборник же на примере Грузии показывает, что такой откат — это не обязательно что-то плохое: разве плохо жилось леле и мамбила? Да уж вроде получше, чем польским крестьянам и мексиканским «индио», сравнительно поздно испытавшим коммерциализацию.)

Глава XV — об организации и функционировании застолий в советском обществе на примере Грузии. (Без комментариев, репрезентативно ли это.) Вопреки демонстративному потреблению, советская Грузия — глубоко патриархальное советское общество дефицита, в котором потлач организованных застолий использовался в том числе для того, чтобы получить «блат» и дефицитные товары. Застолье — это обмен экономических благ на социальный капитал в обществе, где мужчинам постоянно приходилось доказывать свою маскулинность, соревнуясь в щедрости, а также в количестве выпитого. 

На основе включенного наблюдения более 40 застолий была выявлена структура: 

• глава стола (как правило, пожилой мужчина, олицетворяющий собой мужественность и обладающий другими необходимыми тамаде качествами) — в его ведении тишина как общественное благо, право передавать слово и решение, когда заканчивать застолье;

• переходящие тосты, иногда очень длинные, как правило обращенные к большим социальным группам, представители которых есть за столом, иногда соревновательные;

• песни, чтение стихов, танцы.

Вино и все, что с ним связано в Грузии, — прерогатива мужчин, приготовление еды — женщин. Женщины также соревнуются, но в меньшей степени. Основная функция застолий — поддержание связей и создание новых. («Свадьбы нет без Ханумы!» в общем; можно посравнивать со структурой платоновского пира или традициями леле.)

В заключение приведу некоторые мысли, на которые меня навело чтение сборника. Задумался о том, как изменялась роль алкоголя с ходом истории, развитием технологий и институтов. Нет сомнений, что в дописьменных обществах у алкоголя была религиозная (спиритуалистическая) и ритуальная функция (см. либация). Его также наверняка использовали в медицинских целях — для обеззараживания воды, ран, лечения и анестезии. Снижение напряжения при помощи него, вероятнее всего, происходило коллективно во время пиров, никогда не индивидуально. Совместное употребление пищи и напитков — древнейший способ создания и закрепления связей, зафиксированный на глиняных табличках о Саргоне Аккадском. Во время совместного приема пищи и напитков происходило совместное расслабление, которое создавало ощущение безопасности. То же самое на регулярной основе — это уже социальные гарантии и социальная структура. Угощение, предлагаемое вождем, и невозможность гостей отдариться создавали отложенные обязательства (долг) и социальную иерархию. Вождю же необходимо было найти способ обеспечить угощение для пира. Этому служили военные трофеи, когда собственный урожай был исчерпан. О том, что от совместного приема пищи и напитков и их перераспределения производны клан, семья, войско и вождество, написано немало.

Интереснее связь цивилизации, государства, неравенства, религии, письменности (в той или иной форме) и алкоголя, которые встречаются только вместе. (©«Почему когда что-то происходит, вы трое всегда оказываетесь рядом?») Города-государства создали избыточный урожай, одним из средств сохранения которого был алкоголь. Они также означали высокую концентрацию разношерстного оседлого населения с сопутствующим хроническим стрессом из-за нарушения социальных и психологических зон комфорта, отделением себя от других и природы, увеличением продолжительности жизни и высвобождением времени от производительной или присваивающей деятельности. Алкоголь стал решением этой проблемы. Несколько расширив провокационную «теорию упоротой обезьяны» Маккена, можно получить следующую догадку (не стану называть ее «гипотезой»): не только антропогенез, но и культуро- и социогенез могут быть плодом психоактивных веществ, включая самое распространенное из них — алкоголь. Разумеется, не только их, но исторический факт в том, что без них нет великих цивилизаций, явно перегрузивших homo sapiens, едва ли «рассчитанного» матушкой природой на свалившийся на него объем знаний и возможностей (власти).

Хорошая делимость алкоголя в силу его жидкого состояния поспособствовала его использованию в качестве дара, средства обмена и товара. Он также использовался в качестве средства сохранения урожая и накопления, товара роскоши. Он также был важным источником дополнительных калорий в Средние века, который часто забывают учесть. 

Характер культурной универсалии говорит в пользу того, что у алкоголя явно была важная функция (возможно, не одна), которая по мере эволюции технологий и институтов могла отойти на второй план. Можно пофантазировать, какие психоактивные вещества и почему лучше соответствуют разным стадиям общественного развития. А также — как способы производства, хранения, разновидности воздействия на организм и законодательное регулирование приводят к выходу на первый план тех или иных веществ. Примечательно, что алкоголь так и не утратил своего первенства. Его важность была многократно признана наиболее могущественными и долговечными из исторических институтов — государством и церковью, — хотя и обратным образом через запреты, акцизы и прочие формы контроля. Отчасти, разумеется, иллюзорного контроля, поскольку неизвестно наверняка, кто кого контролирует, а государство и даже империю можно рассматривать, как это делает Оруэлл в «Днях в Бирме», как форму организованной пьянки. И само собой, в христианстве пьянство неспроста считается одним из смертных грехов. То есть на момент возникновения этого письменного библейского свидетельства алкоголь уже успел стать проблемой. (С другой стороны имеем: «Пейте из нее все! Это — кровь Моя…»)

У Макса Вебера есть классическое эссе «Теория ступеней и направлений религиозного неприятия мира», в котором он рассматривает различные виды религиозного мистицизма и аскезы как разные типы реакции на расхождение «идеального мира» и «мира как он есть». Держа в голове подход аномии и историческую связь алкоголя с религией, есть ощущение, что алкоголь вполне может быть одной из разновидностей подобного неприятия. Но без драматизма: чтобы куда-то прийти, надо откуда-то уйти — даже если туда же, как в «Улиссе». В этом контексте уместно сравнение алкогольного эскапизма и чтения — «парадокс чтения: оно уводит нас от реальности, чтобы наполнить реальность смыслом» (Д. Пеннак «Как роман»).