Бог Гнева в обличье бутылки

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Мэри Дуглас М. (ред.). Выпьем конструктивно! Алкоголь и другие напитки с точки зрения антропологии. М.: Издание книжного магазина «Циолковский», 2026. Перевод с английского Николая Проценко. Содержание

Тем не менее, несмотря на все приведенные соображения, я попытаюсь показать, что ключевым источником, из которого учения АА черпают свою логику, выступает именно протестантская теология совершенно традиционного толка. Если провести ряд манипуляций, заменив определенные элементы, то можно, по сути, обнаружить последовательное единообразие между драматической моделью АА, изображающей затруднительную ситуацию алкоголика, и драмой греха и спасения — классическим компонентом протестантизма. Все это становится ясным из следующего краткого перечисления основополагающих воззрений, характерных для протестантизма и АА.

1) Фундаментальным догматом любых ортодоксальных христианских верований, причем как в протестантизме, так и в католицизме, является представление, что невзгоды, поражающие род людской, проистекают из глубокого и неизменного изъяна в природе человека — так называемого первородного греха. Как следствие, человеку не позволено действовать так, как он хочет, — напротив, на него возложен ряд божественных предписаний и запретов, совокупность которых именуется «Законом». Нарушить Закон — значит навлечь на себя угрозу «вечной смерти», «ибо возмездие за грех — смерть».

Представления АА о людях, испытывающих компульсивное влечение к спиртному, выступают прямой мирской аналогией подобным верованиям. АА утверждают, что невзгоды, которые сваливаются на таких людей, тоже проистекают из некоего постоянно присутствующего изъяна — «болезни», то есть алкоголизма. В результате эти люди тоже не могут действовать, как им заблагорассудится — вместо этого на них возлагается абсолютный запрет на употребление алкоголя. Ценой нарушения этого правила оказывается жизнь, поскольку, как утверждается в «Большой книге», «пить для нас — значит умереть».

2) Для ортодоксальных или евангелических версий протестантской теологии характерен глубокий пессимизм по отношению к способности человека выполнять требования Закона без чьей-либо помощи. В знаменитом высказывании Лютера жалкие попытки человека достичь праведности уподобляются «запачканной одежде», с точки зрения Бога. Одно из оснований для подобного представления заключается в том, что протестантская ортодоксия строго придерживается позиции апостола Павла, убежденного в принципиальном извращении «свободной воли» человека в результате грехопадения. Здесь это базовое представление можно подкрепить словами Лютера из его сочинения «О рабстве воли»: «Что остается сказать, кроме того, что, чем лучше свободная воля, тем она хуже, чем больше она старается, тем хуже получается?»

АА точно так же прилагают максимальные усилия, чтобы продемонстрировать, что настоящий алкоголик может даже не надеяться противостоять спиртному собственными силами. Ни самопознание, ни сила характера неспособны защитить его от тяги к выпивке, а призывы полагаться на «силу воли» могут принести больше вреда, чем пользы. Таким образом, алкоголик в представлении АА и грешник в представлении протестантизма сталкиваются с одной и той же дилеммой: они оказываются в ситуации, когда их выживание (в первом случае — тела, во втором — души) зависит от строгого соблюдения правила, которому они — в силу самой своей природы — не могут подчиниться.

3) Кроме того, для протестантской теологии характерен акцент на гордыне или эгоцентризме как главных из человеческих грехов. Отчасти такое представление проистекает из исходного утверждения Лютера, что Первая заповедь («Да не будет у тебя других богов пред лицом Моим») является основополагающей, а из нее следуют все остальные, и что греховность человека, по сути, сводится к стремлению поставить себя выше Бога. По мнению Лютера, человеческая природа «заботится только о себе, стремится только к собственной выгоде и всякий раз отметает все, что может стоять у него на пути… Он ставит себя выше всего остального, даже Самого Бога, и стремится только к собственной цели, а не к цели Божьей».

Очевидная параллель этому высказыванию Лютера обнаруживается в «Большой книге», где алкоголик изображается как «крайний пример безудержного своеволия». Связывая проблемы алкоголика с его склонностью «играть в Бога» или быть «актером, который хочет править всем представлением», указывая, что для алкоголика «бог интеллекта заменил Бога наших отцов», АА не просто отмечают некую психологическую особенность — все это заодно облекает в особую светскую форму давнее протестантское представление о механизме греховности.

4) Как уже отмечалось, евангелисты как лютеранского, так и кальвинистского толка утверждали, что самым простым путем к спасению является глубокое и повергающее в отчаяние переживание «осуждения по Закону». В протестантизме считается, что вкупе со спасительным посланием Евангелия такой опыт почти автоматически приводит к пробуждению веры. Именно поэтому такие выдающиеся евангелисты, как Джонатан Эдвардс и Джон Уэсли, считали задачей своих проповедей сначала как можно более ярко расписывать ужасы «Закона» и только потом рассказывать слушателям об утешениях Евангелия. В частности, Эдвардс описывал этот прием так:

«Сначала людей пробуждают ощущение их жалкого положения в силу их природы, вечной опасности погибнуть и осознание, что для них крайне важно поскорее спастись и оказаться в не столь незавидном состоянии. Те, кто прежде находился в безопасности и не осознавал этих вещей, начинают понимать, насколько далеко они зашли по пути к погибели…»

Когда АА подчеркивают важность «достижения дна», они прибегают к евангелическому подходу к обращению к праведной жизни, предполагающему собственную попытку движения ускорить этот процесс при помощи утверждения об опасности гибели. Однако именно здесь АА, похоже, наиболее явно расходятся с евангелической традицией. Для евангелистов силой, которая в конечном счете доводит грешника до отчаяния, выступает Сам Бог, «Бог гнева», изначально поместивший грешника под длань Закона. Согласно традиционному для протестантов представлению, Бог создал Закон именно для того, чтобы обнажить слабость человека, сломить его завышенные притязания и вернуть его в подобающее состояние смиренной зависимости от божественной благодати. Лютер выразил эту основополагающую идею в известном отрывке, который мы приведем по работе Уильяма Джеймса:

«Бог, говорит Лютер, есть Бог смиренных, несчастных, страждущих, униженных, потерявших всякую надежду; такова природа Его, чтобы возвращать зрение слепым, утешать огорченных, оправдывать грешников, спасать отчаявшихся в своем спасении. Но гибельная уверенность в своей праведности, нежелание признать в себе грешника, нечестивца, жалкую тварь, обреченную на осуждение, побуждает человека отвергать исходящее от Бога благодатное действие на него. Поэтому должен Бог взять в руки свой молот (т. е. закон), чтобы громить, раздроблять, обращать во прах это животное вместе с его тщеславной верой в себя, чтобы оно познало, наконец, что оно проклято и осуждено на погибель».

Как подчеркивали Лютер и другие протестанты, опасности, воплощенные в Законе, не просто предваряют обращение, а являются некой константой. Они в равной степени затрагивают как тех, кто отступает от веры, так и тех, кто никогда ее не обретет. Иначе говоря, протестанты традиционно рассматривают позицию Бога по отношению к человеку как одновременно несущую и вечную угрозу, и вечное обещание.

Мы уже делали акцент на контрастах между этим двуликим божеством протестантизма и совершенно благожелательной Высшей Силой АА. И все же теперь становится очевидно, что свои аналоги угрозы и обещания, характерных для протестантской теологии, присутствуют и в АА. Разница заключается в следующем: если в протестантских доктринах обе эти функции выполняет одна и та же фигура, то в доктрине АА они «расщеплены» между двумя сущностями во многом так же, как АА явно отделяют друг от друга благотворные и опасные свойства алкоголя. В доктрине АА угрожающая сторона протестантского Бога не ликвидируется, а лишь перемещается непосредственно в объект желания алкоголика. Таким образом, именно алкоголь, а не Бог «заставляет» участников АА войти «в разумное состояние», именно алкоголь разрушает их самодостаточную гордыню и заставляет искать помощи у «превосходящей их силы». Кроме того, в ретроспективе именно разрушительные последствия алкоголя приобретают провиденциальный характер. Таким образом, АА фактически сохраняют базовую структуру протестантских учений, но избегают их неотъемлемого морализма и обращения к власти на небесах — те элементы, которые отталкивают множество людей, склонных к компульсивному употреблению алкоголя.

Если в системе АА алкоголь и Высшая Сила оказываются в структурном смысле общими наследниками единого традиционного божества, то нет ничего удивительного в том, что участники движения переживают момент обращения как амбивалентное событие, а капитуляция перед алкоголем становится открытием для Высшей силы. Культурная программа сохраняется — меняются только dramatis personae [действующие лица — лат.]. Совокупное действие алкоголя и Высшей силы все так же ставит алкоголика именно в то затруднительное положение, которое в евангелической теологии занимают грешники. По одну сторону находится Высшая Сила, обещающая, подобно Богу Милостивому, «духовные богатства», а по другую — ее спутник, субстанция, грозящая «смертью и безумием», смиряющая гордых и обучающая капитуляции; субстанция, которая, словно мрачный палач, надзирает за коллективной верой — Бог Гнева, принявший невероятное обличье бутылки.