Тоска по заводскому гудку

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Anton Jäger. Hyperpolitics: Extreme Politicization Without Political Consequences. London: Verso, 2026

В период больших кризисов возникает большой соблазн использовать новые термины — ведь надо же как-то описать патовую ситуацию. Зонтичным понятием поликризис называют саму ситуацию разных, переплетающихся кризисов. Постдемократию вспоминают, чтобы говорить о кризисе политического представительства. Технокапитализм используют, когда хотят подчеркнуть влияние цифровых платформ на современную экономику и политику.

Наше кризисное настоящее все чаще называют термином гиперполитика — с подачи историка политической мысли из Бельгии Антона Йегера. Хотя Йегер и не был автором термина, именно он делает его популярным диагнозом прямо сейчас. В своем небольшом сборнике из пяти эссе, который вышел в феврале в издательстве Verso, Йегер препарирует настоящее и фиксирует проблему, не замечать которую невозможно.

Гиперполитика — это ситуация, когда бурная политическая активность разворачивается за пределами институтов, где было бы возможно массовое и регулярное коллективное участие. Между нашим пассивным цифровым (реже — уличным) бурлением и эпохой массовой политики, по мнению автора, лежит пропасть. Настолько широкая, что Йегер отказывает гиперполитике в праве считаться полноценной политикой. 

Когда и почему наши политические позиции из понятного механизма для достижения перемен превратились в пустое резонирование? В качестве метода анализа последних 100–150 лет политической активности в западных странах автор предлагает очень простую схему — декартову плоскость с двумя осями. Ось политизации показывает, насколько активно люди мобилизуются и вовлекаются в политическую повестку. Ось институционализации показывает, сколько людей состоят в организациях и ассоциациях, то есть показывает стабильность и плотность общественных связей. 

На этой плоскости Йегер размещает четыре исторические формы политики, которые последовательно сменяли друг друга со времен Промышленной революции: массовую политику, постполитику, антиполитику и гиперполитику. Три из них несут в себе один и тот же главный недостаток — в них нет коллективных форм жизни, которые надолго связывали бы людей вместе.

Йегер отталкивается от веберовского идеального типа массовой политики. Когда-то мы жили в мире больших коллективов: заводской гудок объединял людей на рабочем месте, вокруг была плотная инфраструктура профсоюзов и партийных ячеек с массовым членством. Но все не ограничивалось только политическими институтами — речь также шла о досуге, спорте, уходе за здоровьем, уходе за детьми. Все это в той или иной степени было встроено в коллективные институты западного велфер-стейта.

Для дальнейшего анализа Йегер черпает вдохновение в классической работе Роберта Патнэма «Bowling Alone» («Боулинг в одиночку»). Патнэм показал, как в США с середины XX века люди перестали состоять в родительских комитетах, профсоюзах и, черт возьми, даже в клубах по боулингу. Сегодня мы живем и решаем свои проблемы в одиночку. Упадок прежних социальных и политических форм идет рука об руку с социальной атомизацией внутри того, что левые буднично называют неолиберализмом. 

После падения Берлинской стены массовая политика в версии Йегера сменилась постполитикой — мы перемещаемся в левую нижнюю часть квадрата на схеме. Это время низкого политического участия и слабой социализации. Если что-то и сбросили с парохода современности в 1990-е — то саму мысль о том, что людям нужны большие, объединяющие идеи и институты. Нормой времени стал интеллектуальный нигилизм, молодежь сосредоточилась на карьере или саморазрушении, самовыражение стало скорее индивидуальным, чем коллективным.

Эту главу Йегер иллюстрирует примерами из культуры. На обложке книги красуется фотография Вольфганга Тиллманса, на которой он запечатлел рейв-культуру 90-х — экстаз достигается в толпе, но переживается скорее индивидуально или в парах. Местом действия часто служат те самые заводы, которые еще недавно коптили воздух дымом, но при этом в них, по версии автора, разворачивалась «подлинная» массовая политика и общественная жизнь.

Другим примером для Йегера стал Мишель Уэльбек, которого он считает идеальным постполитическим автором. Уэльбек пишет свои романы об обществе потребления, где политика мертва, а люди одержимы сексом и личным комфортом. Фокус политических же переживаний сместился на таких авторов, как француженка Анни Эрно, в чьих текстах политика превращается в частную автофикшн-рефлексию. Категория личного опыта здесь становится ключевой. 

Многие в 1990-е, как пишет Йегер, были всерьез убеждены, что политику и принятие решений можно отдать лево- и правоцентристским технократам — ведь специально обученные люди знают рецепт общего блага, не так ли? Классические массовые партии, профсоюзы и ассоциации сменились большой индустрией профессиональных НКО — там активизм становится профессией под чутким присмотром доноров. На смену системной борьбе пришел фрагментированный фандрайзинг («SOS this, SOS that»). 

В мире постполитики, считает автор, не осталось места для стройных идеологических схем. На вас могут смотреть как на безумцев, если вы слишком уж серьезно беспокоитесь о правах рабочих и говорите о каких-то больших политических проектах. В 1990-е и 2000-е с прогрессивной повесткой связали скорее права меньшинств, а не трудовые права большинства и проблемы глобального капитализма.

Парадоксально, но следующая фаза, которую Йегер называет «антиполитикой», началась с глобальной протестной мобилизации после финансового краха 2008 года. В мире примерно с 2010 года происходит резкий скачок протестной активности: забастовки, демонстрации, вооруженные конфликты. Технократы не просто допустили разрушительный глобальный экономический кризис, но переложили материальную ответственность за него на плечи простых людей — мерами жесткой экономии бюджета. Люди по всему миру высыпают на улицы, чтобы бороться за лучшее будущее.

Через четыре недели активисты разбили лагерь у собора Святого Павла в Лондоне. «Люди пробуждаются от комы», — гласил один из плакатов. В конце декабря журнал Time назвал «Протестующего» «Человеком года». После президентских выборов в России весной 2012 года в Москве разразились массовые демонстрации, а в мае 2013 года активисты, выступающие против Эрдогана, ворвались в парк Гези в Стамбуле.

Очевидными примерами антиполитики в США Йегер называет «Движение чаепития» справа и «Оккупай Уолл-стрит» слева. Элемент отрицания, «анти», то есть борьба с элитами и статусом-кво, в этих движениях явно пересилила любую конкретную повестку перемен. Движение «Оккупай» и вовсе отказалось формулировать любые требования, держа фокус на тактиках горизонтального протеста и ассамблей. За это их прямо на месте в 2011 году критиковал, например, Славой Жижек.

Автор считает, что ядро таких протестных движений в странах Запада чаще всего составляли те слои среднего класса, которые быстрее других пролетаризировались в результате глобальной рецессии. Их культурный и финансовый капитал быстро обесценивался, и «миллениалы с академическим образованием» не видели для себя жизненных и карьерных перспектив.

Ключевой идеей антиполитического момента постепенно становится популизм, левый и правый. Но популизм тоже привел к ограниченным институциональным результатам. Да, возникают новые движения и даже новые политические партии (вроде испанской Podemos и греческой СИРИЗА). Да, видны политические сдвиги (особенно успешны в этом были правые — Трамп 1.0 и 2.0 в США, Брекзит в Великобритании). Но основная энергия от этого глобального политического взрыва оказалась выхолощена и не привела ни к чему-либо хотя бы отдаленно похожему на институты массовой политики.

Следующая фаза — гиперполитика, встречает нас в мире, где продолжается эрозия социальных и политических связей. Не просто в рыночном мире, но в мире, где мы раз за разом выбираем short-term опции:

Временной аспект этой легкости «выхода» порождает общество, в котором все сферы жизни подчинены краткосрочной логике: дружба, брак, работа и политические обязательства сжимаются в предельно короткие временные рамки.

При этом, несмотря ни на что, люди возвращаются к политическому участию — в тех формах, которые доступны. Это видно по ряду рекордных показателей: в 2020 и 2024 годах явка на выборах в США била рекорды — больше людей приходило на выборы в Америке только в 1900 году. В мире в последние десять лет очень много протестуют.

Эти формы участия по-прежнему далеки от эпохи массовой политики, по мнению автора. Сам термин «партия», как пишет Йегер, сегодня скорее сбивает с толку. В той же Америке партии больше похожи на агрегаторы денег доноров, которые должны раз в несколько лет призывать избирателей опустить бюллетени в урну. Институциональное участие, то есть членство в организациях, остается на рекордно низких уровнях. Участие в политике — это мимолетная транзакция с низкой стоимостью входа и выхода. 

Ситуация порождает массовые волны одобрения протестов, которые мы всегда видим и слышим — и даже крупнейшие корпорации могут перекрасить свои логотипы в знак солидарности с BLM-протестами или повесить прайд-флаги над своими офисами. Но изменилась ли, скажем, ситуация с институциональным расизмом на системном уровне? Нет. В США по-прежнему работает огромный тюремно-промышленный комплекс, в котором содержатся 629 человек на 100 тысяч американцев — больше, чем в любой другой стране мира. У этой системы есть четко выраженное расовое измерение: чернокожие американцы отправляются за решетку почти в пять раз чаще белых.

Йегер сравнивает современный активизм с воспоминаниями историка Эрика Хобсбаума, который описывал физический экстаз от участия в массовых коммунистических маршах в веймарском Берлине 1930-х годов. Тогда человек ощущал себя частью гигантской исторической машины. Сегодня гиперполитический субъект может испытывать схожий всплеск адреналина, участвуя в онлайн-кампании или стихийном митинге, но в конце дня он возвращается в свою изоляцию.

Как вернуть коллективность в политику и общественную жизнь, если институты, которые делали такой порядок возможным, сегодня разрушены? Йегер приглашает читателей порассуждать на эту тему и не скрывает, что написал скорее сборник эссе для широкой аудитории, а не строгую академическую работу.

Ловушка нашей эпохи в том, что такого рода тексты выглядят как пространство для ностальгии по «золотому веку» велфер-стейта. А как быть с тем, что Йегер, кажется, идеализирует капитализм, просто его относительно благополучную эпоху? А точно ли эпоха массовой политики была одинаково благополучна для всех, а не только для белых европейцев и американцев? Все это — легитимные претензии критиков.

Автор признает, что запечатлеть «историю настоящего» — это сложная задача, ведь события несутся на очень высокой скорости. Вы можете держать фокус на деталях, но они рискуют стать сиюминутными впечатлениями. С другой стороны, вы можете пользоваться широкими терминами вроде поликризиса, чтобы быть на шаг впереди изменений — ведь вряд ли кризисов завтра станет меньше. 

Антон Йегер выбирает что-то среднее и называет гиперполитику тенденцией и «центром притяжения» современной политической жизни. Но получилось ли у автора избежать крайностей, о которых он сам предупреждает? Критики также отмечают, что Йегер выделяет яркие фрагменты (вроде книжек Уэльбека и рейвов), которые помогают описать кризис массовой политики, но не предлагают инструментов для серьезного анализа ситуации. Более того, сама объяснительная схема может устареть уже очень скоро.

Тем не менее, это тот случай, когда недостатки в анализе можно простить по одной причине — книга оставляет ясное ощущение, что политическая интуиция не подвела автора и он попал в точку. Йегер фиксирует большой кризис и предлагает оригинальную концепцию четырех фаз современной политики. Что еще важнее –– он находит простые слова для рефлексии на тему того, что волнует нас здесь и сейчас. Эта книжка будет полезна и точно может стать стартовой точкой для более серьезного теоретического путешествия.