Стругацкие, и несть им конца!

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Братья Стругацкие // Мир фантастики, спецвыпуск №  19, 2025. Редактор-составитель Василий Владимирский. Содержание

28 августа 2025 года исполнилось столетие со дня рождения Аркадия Натановича Стругацкого, старшего в писательском тандеме «Братья Стругацкие». Видимо, к этой дате, хоть и несколько запоздало, оказался приурочен специальный выпуск журнала «Мир фантастики», посвященный Стругацким. Подготовленный известным фантастоведом Василием Владимирским, он объединил с десяток авторов — литературных критиков и популяризаторов науки, среди которых координатор «люденов» Владимир Борисов, историк космонавтики Антон Первушин, переводчик Николай Караев и др. Всего в журнал вошло около двадцати статей и материалов, которые, как заверяет редакция, рассчитаны на самую широкую аудиторию: как на тех, «кто только вступает в Мультиверсум Стругацких», так и на тех, «кто давно обжился в этих чертогах и открывает дверь пинком со словами: „Можно, я лягу?“» В этом, что очевидно, есть свои плюсы и минусы.

В первую очередь бросается в глаза то, что журнал сделан с огромной любовью к Стругацким и с глубоким знанием их жизни и творчества. Феномен фэндома, то есть сообщества страстно увлеченных любителей, в случае Стругацких накладывается на деятельность «люденов» — группы, скажем так, полупрофессиональных исследователей: редакторов, текстологов, комментаторов. Когда еще у академических ученых руки до Стругацких дойдут (вон только до Сумарокова дошли!), а «людены» подготовили и издали тридцать три тома полного собрания сочинений: с письмами, дневниками, черновиками и всем необходимым аппаратом. Дух этого монументального издания явно присутствует и в нашем журнале, учитывая, как обильно цитируют авторы переписку, заметки и прочую писательскую кухню братьев.

Структурно юбилейный выпуск разделен на четыре раздела, из которых первый, «Тексты», знакомит с собственно творчеством Стругацких; второй — «Фильмы» (да-да, куда ж нынче без них!) — с, как понятно, экранизациями; третий, «История», помещает Стругацких в контекст эпохи (на мой взгляд, крайне недостаточно); четвертый же, «Наследие», рассказывает о влиянии. Первые несколько статей, как и полагается для такого издания, являются обзорными, знакомя или, что реальнее, напоминая читателю, как жили и что написали Стругацкие, каких персонажей «породили» и какие вопросы поднимали. Тут разве что вызывает некоторое недоумение своей необязательностью материал о планетах у Стругацких. Безусловно, он тоже нужен и важен для кропотливого исследователя, однако место ему скорее в специализированных стругацковедческих сборниках наряду с похожими очерками «Женщины у Стругацких», «Еда у Стругацких», «Транспорт у Стругацких» или, скажем, «Животные у Стругацких».

К несомненным удачам номера можно отнести статьи, посвященные науке в творчестве братьев и проблемам их Высокой теории воспитания. Это действительно две стержневые и неразрывно связанные темы, которые занимали Стругацких на всем протяжении их писательского пути. Научный и моральный прогресс человечества, его условия, его цена и пределы. В этом смысле им был близок другой выдающийся писатель-фантаст — поляк Станислав Лем. Близок, но и далек. В сравнении с Лемом можно отчетливее очертить и позицию Стругацких. Лем, как и Стругацкие, много размышлял о технике и человеке, однако воспринимал последнего прежде всего как рациональное существо. Поскольку разум человека мыслит всегда в границах и сам конечен, он неизбежно пасует перед Иным и Чуждым. Отсюда скептицизм и пессимизм Лема, который мы когда-то разбирали отдельно.

Не так у Стругацких. Братьев интересовал человек не столько рациональный, сколько эмоциональный, чувствующий; не разум, но сердце. (Нет ли тут влияния великих русских классиков? — спрашиваю безо всякой иронии.) Этика, основанная на сердце, лишена всеобщих и необходимых оснований разума, зато и не признает его границ. Разницу между двумя этими подходами лучше всего иллюстрирует концепция «ущербного Бога». По Лему, тот Бог зрел и реален, кто осознает, что ничего не может сделать для спасения страдающих существ, кто вынужден молчать и скрываться, а если и явит себя, то только наломает дров, оказавшись «безгранично уродливым и безгранично смешным». Именно таким «Богом» ощущает себя Румата из повести Стругацких «Трудно быть богом». Он ничего не способен исправить, действует невпопад, через силу, совершает ужасные ошибки, но… не может иначе, ибо «сердце его полно жалости». Его ведет сердце, а не рассудок. В своей великой экранизации Алексей Герман до предела заострил именно этот момент безграничной ущербности, показав, что не только трудно быть Богом, трудно быть человеком, вообще трудно быть — если у тебя есть сердце.

Любопытно, что наиболее лемовская вещь у Стругацких — это «Пикник на обочине», про которую Лем говорил, что хотел бы сам написать ее. Здесь инопланетяне и оставленная ими Зона — нечто чуждое и непостижимое, деятельность людей по освоению Зоны прагматична и рациональна, а финальный призыв сталкера о «счастье всем» абстрактен и не идет от сердца. Поэтому неудивительно, что Андрей Тарковский, чуткий именно к этической проблематике, так долго и мучительно переделывал фигуру главного героя и переснимал «Сталкера», о чем нам поведал в захватывающих воспоминаниях второй режиссер фильма Евгений Цымбал.

Вернемся к журналу. Выделяется дотошным микроанализом статья о переводах Стругацкими западной фантастики. Обильно цитируя переписку, автор статьи показывает не только, как братья работали над чужими текстами, зачастую сильно меняя темп и стиль оригинала, но и на конкретных примерах разбирает их переводческие удачи и неудачи. Впрочем, известно, что сами Стругацкие относились к этой своей деятельности как к «халтуре», «работе второго сорта», выполняемой ради заработка. Тем досаднее, что подобного пристального анализа не удостоились главные творения братьев, а ведь они порой в процессе написания менялись до неузнаваемости. То же «Трудно быть богом» задумывалось как «веселая, мушкетерская история», а стоящая наособицу «Улитка на склоне» выросла из совсем другой повести — «Беспокойства», более «прогрессорской» по духу. Конечно, обо всем этом вкратце упомянуто в обзорных материалах, но одно дело упомянуть, другое — раскрыть всю подноготную.

Иной скажет: журнал не резиновый. Это верно. Только всегда есть где подсократить. О планетах я уже говорил, то же касается и десятистраничной статьи о хронологии Мира Полудня. Во-первых, как мне представляется, не столь уж и важно, в каком именно году, в 2124, 2131 или в 2133-м, произошел контакт с цивилизацией Леониды, а во-вторых, даже если важно, поскольку речь все-таки идет о соединении текстов Стругацких в непротиворечивую систему (хотя самими братьями это не просто так игнорировалось), да только подано все крайне многословно и однотипно. В сухом остатке статьи выходит, что первым «хронистом» был Михаил Шавшин, перед ним стояли «неразрешимые вопросы», ему было очень трудно и его сильно критиковали, затем пришел Сергей Переслегин, которому тоже было очень трудно и которого много критиковали, следующим был Михаил Назаренко, и он взялся за «титаническую задачу», и ему было трудно, и его критиковали, ну и так далее.

Кстати, если уж мы упомянули одного из «люденов» Михаила Шавшина, не лучше ли было всесторонне осветить их деятельность? Все-таки далеко не у каждого писателя возникает полноценная команда энтузиастов-исследователей. Да, в номере дана вполне информативная статья о том, как «людены» готовили полное собрание сочинений Стругацких. Вот только краткость этой, по сути, одностраничной заметки не позволила даже разместить фотографию самого ПСС, хотя на предыдущей полосе красуется большое изображение китайского романа «Речные заводи», второе издание которого редактировал Аркадий Стругацкий. Кажется, «людены» заслуживают большего.

Приятно, что в журнале нашлось место материалам, которые рассказывают, не только о чем писали Стругацкие, но и как. В формальном смысле «как» — это метод их совместного творчества, который исчерпывающе рассмотрен в статье «Двуручная пила». Но куда интереснее собственно писательский стиль Стругацких, то, что делает их по-настоящему большими мастерами. Известно, что Аркадий Стругацкий был японистом, специалистом по старояпонским текстам; влияние этой восточной, иероглифической культуры и прослеживается в превосходной работе «Стругацкие и пустота». Подобно улитке на склоне Фудзи, автор начинает восхождение с малого, словно бы необязательного: имен, цитат, реалий, чтобы затем прийти к закономерным обобщениям. Как и японские тексты, произведения Стругацких отличает высокая контекстность, принципиальная неопределенность, намеренные смысловые лакуны, требующие от читателя активного сотворчества.

Я думаю, все авторы этого, несмотря ни на что, замечательного номера согласятся, что Стругацкие не просто играли в первой лиге. Они расширяли границы самой фантастики, выходя тем самым за ее пределы. В большую литературу. Сами братья хорошо понимали это. И когда писали экзистенциальную притчу «Улитка на склоне», столь схожую с «Тошнотой» Сартра и «Процессом» Кафки, и когда поднимали проблематику «Мастера и Маргариты» в «Отягощенных злом» и «Хромой судьбе». Наиболее откровенно свою позицию к фантастике Стругацкие выразили еще в 1967 году в известном письме Бориса брату: «Почему встречи с читателем производят тягостное впечатление, я, кажется, понимаю. Дело в том, что читателя, особенно молодого, интересует совсем не то, что нас. Он (читатель), как правило, любит ф-ку, а мы ее не терпим. Он в штаны сикает при слове „пришелец“, а нам блевать хочется. Ему чрезвычайно важно знать с совершенной точностью, что есть фантастика, а для нас это проблема чисто утилитарная». Наверное, стоит уже прекращать считать Стругацких фантастами и изучать их как фантастов. Пора уже смотреть на Стругацких через оптику Тургенева и Достоевского, Булгакова и Платонова, Сервантеса и Ницше, которые тоже использовали фантастические приемы совершенно утилитарно. Но это уже тема для совсем другого номера.