Со смолою и счастьем: книги недели

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Кирилл Кобрин. Амплифаер. 12 альбомов от Майлза до Ланы. М.: Новое литературное обозрение, 2026. Содержание

Амплифаер, то есть усилитель звука, превращает слабый сигнал в громкий и чистый — и странно, что метафору, использованную Кириллом Кобриным в новой книжке, до сих пор еще не заездили: поп-музыка не только хороша местами сама по себе, но и действительно усиливает контекст, в котором звучит. Разбирать ее с использованием специальной музыкальной терминологии, как это делают иногда на ютубе, занятие не самое благодарное, согласимся мы с автором, — гораздо интереснее поговорить о времени и о себе, если ты приятный и интересный человек, и не беда, если получится что-то вроде автофикшена. Двенадцать альбомов, выбранных как будто наугад, от Майлза Дэвиса до Ланы Дель Рей и от Боуи до The Smiths, разные исторические контексты, разные куски биографии Кирилла Рафаиловича, рассуждения, скрепленные излюбленной им темой модернизма в широком смысле, которая многим уже успела изрядно поднадоесть, но применительно к «Битлз» и т. п. все еще может звучать остро и свежо. Читать все это занятно, в том числе, если вы, как и мы, не очень часто заслушиваетесь Стиви Уандером, едучи в детский сад по промзоне зайцем в переполненном автобусе, — а может быть, даже в первую очередь будет интересно именно тем, чей меломанский опыт кардинально инаков. Замечания Кобрина содержательны, наблюдения точны, искренность примечательна. Хорошая книжка, купите, не пожалеете.

«„У меня две новости, — написал он своему приятелю Гэри летом пятнадцатого. Плохая — у меня большой Р. Хорошая — мои скулы вернулись“. „Большой Р“ (англ. big C, Cancer, рак) тогда именно вернулся к Дэвиду Боуи, как и скулы, выступившие на лице из-за резкого похудания: за ремиссией начала года летом последовал рецидив. Шутка отличная, как и все известные мне шутки Боуи; ниже в тексте я даже попробую использовать пару из них. Сейчас же не будем отвлекаться от разговора о шутках по конкретному поводу — о „большом Р“. Ведь я тоже пытаюсь шутить по поводу его возвращения, мол, соскучился, дружок, жить без меня не может, что-то в этом духе. Или вот: слава Богу, наконец можно не строить далеко идущих планов, пусть окружающие думают о будущем, а я расслаблюсь, понаслаждаюсь моментом, поживу, наконец, в свое удовольствие. Удовольствие не шибко большое, это правда, но что-то во всем этом есть».

Виктор Сегален. Эссе об экзотизме. Эстетика Разнообразия. М.: Ад Маргинем Пресс, 2026. Перевод с французского Наталии Смирновой. Содержание

Открытый через несколько десятилетий после своей странной и внезапной смерти поэт-символист и корабельный доктор Виктор Сегален (1878–1919) при жизни много путешествовал, подолгу оставался в Полинезии и Китае. Идея написать «Эссе об экзотизме» возникла у него при возвращении в Европу после двухлетнего пребывания на островах Океании, куда он был направлен в качестве морского врача. Под чрезвычайно модным экзотизмом тогда понималось стремление узнавать традиции и нравы иных рас и цивилизаций. Сегален в своем понимании шел куда дальше современников и демонстрировал бо́льшую критичность к «мишуре вроде кокосовых пальм и верблюдов». Для него экзотизм имел глубокое экзистенциальное измерение и представлял собой в конечном счете способность воспринимать Другого через сохранение с ним дистанции, а сам экзотизм становился синонимом онтологического разнообразия.

Принципиален для автора взгляд с нейтральной позиции: на незнакомые народы надо смотреть, абстрагируясь от европейских ценностей и безоглядно погружаясь в новый язык и культуру. При этом автора чрезвычайно волнует исчезновение, сокращение разнообразия. Все это делает, на первый взгляд, идеи Сегалена чрезвычайно «деколониальными» и даже «антиглобалистскими», но надо понимать, что воук-активиста из этого замечательного автора никак не получится, потому что он осуждал, например, революцию и феминизм как движения в сторону уменьшения разнообразия, исчезновения глубоких и значимых различий. Во всяком случае трудно с ним не согласиться.

«…наделенный властью народ повсюду насаждает одинаковые нравы и одинаковый образ жизни.

Но нельзя так просто сдаться: когда Экзотизм ослабевает, нужно действовать. Вслед за Лилит, которая просила: „Господь, пошли мне мужчину!“, впору воскликнуть: „Владыка мира, пошли мне Другого!“ — обращаюсь я к бож… нет, к Разнообразию! Ведь божественное — это всего лишь порождение человеческого разума».

Алекс Росс. Вагнеризм. Искусство и политика в тени музыки. СПб.: Подписные издания, 2026. Перевод с английского Александра Рябина. Содержание

Критик и журналист Алекс Росс — один из лучших специалистов по музыке XX века, автор выдающейся книги «Дальше — шум», в которой он прослеживает пути музыкального модернизма от Малера и Штрауса до Кейджа и Райха, фиксируя их «реликтовое излучение» в сегодняшнем дне. Что важно, системный взгляд, умение выделять первостепенное он сочетает с совершенно не душным способом изложения. Эти козыри присутствуют и в «Вагнеризме» — обстоятельнейшем труде, который представляет автора «Кольца Нибелунгов» в качестве одного из главных архитекторов модерности.

Имя Вагнера, по Россу, это если не легион, то определенно множество. Во-первых, это пророк модернизма, который разрушал старые формы и создавал новое тотальное искусство. Во-вторых, это декадентский соблазнитель, певец пограничного болезненного опыта. В-третьих, это вдохновитель политических мифов, востребованных не только нацистами, но и сионистами, а также черными активистами. В-четвертых, это антибуржуазный революционер, человек 1848 года, связанный с утопическими и радикальными проектами. В-пятых, художник будущего — предшественник кино, иммерсивного искусства, больших медиа-спектаклей и современной фан-культуры. В-шестых, едва ли не самый литературный композитор, повлиявший на Бодлера, Малларме, Пруста, Томаса Манна, Джойса, Вулф, Кафку, Толкина, список можно продолжать. Общая мысль ясна: Вагнер, его идеи и творчество удивительным образом живее многих прочих, и с помощью этой увлекательнейшей книги можно разобраться, как же так получилось.

«Герцль не скрывал своего вагнерианства. В автобиографическом очерке 1898 года он рассказывает о зарождении „Еврейского государства“: „Гейне писал, что слышал шелест крыльев орла над головой, когда писал свои стихи. Я представлял нечто подобное, когда писал эту книгу. Я работал над ней каждый день до полного изнеможения. Единственным отдыхом по вечерам была музыка Вагнера, особенно „Тангейзер“, которого я ходил слушать столько, сколько его давали. Только в те вечера, когда оперу не исполняли, я сомневался в правильности своих идей“. Музыка из „Тангейзера“ звучала на концерте в честь Второго сионистского конгресса в Базеле в 1898 году».

Шейла Фицпатрик. Смерть Сталина. М.: Альпина нон-фикшн, 2026. Перевод с английского Галины Бородиной. Содержание

Шейлу Фицпатрик в наших и не наших краях обычно представляют как одну из ведущих специалисток по Сталину, сталинизму и вообще советской государственности, попавшей в гравитационное поле вождя и с переменным успехом пытавшейся из него вырваться. Пишет она, разумеется, с оглядкой на самую широкую (то есть минимально погруженную в проблематику) западную аудиторию и неизбежно грешит поверхностным изложением сложнейших тем (для смотрящего изнутри), о чем «Горький» писал вроде бы не раз. 

И все же ее книги и правда своего рода путеводитель по тоталитаризму для тех, кто при таких формах правления не жил или, быть может, только собирается жить. Пусть владеющий самыми базовыми знаниями об истории родной страны не узнает ровным счетом ничего нового, читать Фицпатрик легко и приятно — во многом благодаря тому, что она сама прекрасно понимает границы своих исследовательских и писательских возможностей, не претендуя на те звания, которыми ее щедро награждают издатели и критики. 

«Смерть Сталина» — своего рода документальная новеллизация оскандалившейся в России комедии Армандо Ианнуччи, снятой по одноименному комиксу Фабьена Нури и Тьерри Робена. Конечно, мы преувеличиваем, но Фицпатрик и сама открыто ссылается на эту ленту как на вполне хорошо передающую атмосферу, которая нависла не только над Москвой, но и над всем миром: вождь умирает, его окружение от жизни без начальника давно отвыкло, всем страшно, заокеанским товарищам вдвойне страшно и непонятно. Отдельная глава посвящена тому, что Сталин физически умер, но при этом живее всех живых. Но это мы и так знаем. Куда интереснее прочитать эту книгу как своего рода поставтофикшн, авторка которого вместо глубокого анализа такой страшной и тяжелой темы всерьез апеллирует к цитатам про «ветер истории»: 

«Развеял ли ветер истории, как предсказывал Сталин, ту „кучу мусора“, которую навалили на его могилу? На Западе — нет: там в обозримом будущем Сталин наверняка останется жупелом — одним из двух главных злодеев XX в. наряду с Гитлером. Но в других частях света, особенно в России, дело обстоит иначе. С 2012 г. в России появилось более сотни памятников Сталину, причем большая их часть воздвигнута по инициативе местных жителей или коммунистической партии, а вовсе не государственных органов».

В общем, «кто написал четыре миллиона доносов». Но в целом книга полезная.

Дмитрий Строцев. Так выглядит смерть. Поэма. Варшава: Мяне Няма, 2026

Редко включаем в наши еженедельные обзоры самых интересных книжных новинок, во-первых, поэзию, а, во-вторых, поэзию, которую трудно достать. Но здесь решили сделать исключение, а заодно признание. Дело в том, что в редакции «Горького» служат люди самого разного возраста, пола и вероисповедания, но при этом они (то есть мы) ходили в один и тот же детский сад. 

В тот же самый детский сад, судя по всему, ходил и замечательный белорусский поэт Дмитрий Строцев, если верить его поэме «Так выглядит смерть». В тот же детский сад ходил вообще каждый из когда-либо живших людей, даже если государство, в котором он жил, не знало детских садов как базового минимума, предоставляемого детям, которым, к сожалению (хотя, на наш взгляд, к счастью) необходимо стать взрослыми. 

Жук в банке здесь выбрасывается в аквариум, а затем извлекается. Дети, играющие за гаражами, обнаруживают лагеря смерти поодаль. У лирического героя щемит сердце от того, как загораются окна в его дворе. Лирический герой смотрит «Маугли», взволнованный Губайдулиной и Каравайчуком. И все это — о смерти, которая настигнет каждого, как бы больно от этого ни было. Оставаясь в своей национальной (белорусской) среде, Строцев удивительным образом воспроизводит универсальный опыт в мире, отказавшемся от универсалий в ущерб себе. И подтверждает, что универсальный опыт есть. Просто у него разные имена вроде Оли Бухоновой или Миши Кымова. А вообще смерть — это пустое, то ли дело жизнь:

«Так вот, в первой половине дня, после завтрака и дурацких занятий, когда мы красим камни и шишки и выкладываем из них красные звезды и золотые серпы и молоты на клумбах, мы отрядом уходим в лес.

И если меня поставить с закрытыми глазами посреди беларуского леса, то я сразу узнаю, где я, по запаху теплой коры — со смолою и счастьем».