Шестьдесят восемь полотенец Витольда Гомбровича: книги недели

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Юрий Куликов. Скала. Владимир Войнович: эпизоды биографии. М.: Эксмо, 2026. Содержание. Фрагмент

Владимир Войнович при жизни не бронзовел, не лез на пьедестал и не трясся над рукописями, однако архив после себя оставил: двадцать семь серых коробок, они же «собрание сочинений в четырех мешках» — то, к чему сам автор относился столь характерным для него образом, не могло рано или поздно не пригодиться для сочинения его портрета на фоне эпохи. Та же характерность определяет и физиономию героя книги, который всегда предпочитал общему частное, громким словам — точность деталей, пафосу — юмор и здравый смысл, и потому неудивительно, что и советская власть, и культ Солженицына вызывали у него одинаковое отвращение. Политическая позиция Войновича неотделима от его манеры письма, им в первую голову двигала не абстрактная идея, а невозможность благоговеть с серьезным лицом там, где нормальный человек неизбежно рассмеется. Непочтительность, возведенная в принцип, дала столь обильные плоды, что, когда сегодня перечитываешь «Чонкина», изданного на излете СССР чудовищным по нынешним меркам многомиллионным тиражом, дух захватывает — за такое в наше время и в наших степях полагается без особых раздумий страшно подумать что (а автор еще в дремучие годы таскал эту рукопись в «Новый мир», ее там изучали и вежливо отвечали, что, мол, извините, как-то не очень нам подходит!). В общем, настоящая трансгрессия, как у Жене и Батая.

«После краха социализма Войновича спросили, возможно ли писать сатиру в современной России. Он уверенно ответил: возможно. „Советский Союз был гигантской психбольницей, — объяснял он, но организованной психбольницей. А теперь пациентам сказали, что им всe дозволено“».

Манвир Сингх. Шаманизм. Древняя религия в современном мире. М.: Альпина нон-фикшн, 2026. Переводчик с английского Ольга Чуева. Содержание

Шаманизм нередко воспринимается как духовная колыбель человечества и ассоциируется с так называемыми верованиями примитивных народов. Антрополог Манвир Сингх называет такой взгляд «теорией покемонов религиозной истории»: дескать, шаманы, подобно Сквиртлу или Бульбазавру, — это такая эволюционно ранняя форма служителей сверхъестественного, на смену которой пришли более совершенные священники, епископы и аятоллы. Как несложно догадаться, сам Сингх придерживается совершенно иной точки зрения, усматривая за шаманизмом комплекс практик и представлений, свойственный человеческой природе как таковой и потому имеющий «вневременной» характер.

Чтобы обосновать этот взгляд, исследователь делит рассказ на две части. Первая посвящена полевой работе в Индонезии, где автор жил среди ментавайцев, изучая их колдовские и целительские практики. Это наиболее этнографическая и интересная составляющая книги, где уделяется много внимание перформативной стороне шаманской профессиии. Вторая — «прослеживает пути шаманизма сквозь века и социальные контексты». И тут начинаются проблемы.

Предостерегая читателя от сближения далековатых истин, Сингх сам же находит аналоги шаманизма в феноменах довольно неожиданных. Скажем, финансовые аналитики, дающие предсказания относительно динамики рынков, в этой перспективе оказываются теми же шаманами, поскольку помогают своей «пастве» справиться с неопределенностью и подчинить себе будущее при помощи специфических ритуалов — окей, эта аналогия забавна. Но когда автор, например, указывает, что библейские пророки, Ииусус и апостол Павел — это тоже своего рода шаманы, ну тут уж начинаешь сомневаться в его способности давать ясные определения и отличать существенные свойства явлений от свойств второстепенных.

«Управляющие активами — не единственные псевдоэксперты такого рода. Спортивные комментаторы, политические аналитики, экономические прогнозисты — общество кишит актерами, которые облачаются в солидные и убедительные костюмы, чтобы внушить встревоженной публике: они способны угадать будущее. Когда мой друг Сандип рассказал брату Сандживу об этом сходстве, тот в шутку окрестил их „хедж-волшебниками“. Этот термин соединяет мистическое с мирским и точно схватывает суть перестраховочных решений, на которых держится столько суеверий. Так я и буду их называть: хедж-волшебники».

Евгений Анисимов. Собрание сочинений в десяти томах: Т. 4. Податная реформа Петра I. Введение подушной подати в России 1719–1728 гг. М.: Новое литературное обозрение, 2026. Содержание

Выдающийся специалист по истории России XVII–XVIII веков пишет о скучном на первый взгляд событии из эпохи Петра I — податной реформе. Казалось бы, речь идет о технической замене одного способа взимания налогов другим: вместо двора единицей счета становится «душа мужского пола». Однако, как наглядно демонстрирует автор, это нововведение обернулось большой социальной перестройкой. Государство научилось считать людей иначе — и вместе с этим стало иначе распределять обязанности, закреплять зависимости, проводить границы между сословиями и контролировать передвижение подданных.

Анисимов подробно восстанавливает ход реформы: от кризиса подворной системы и разработки новых проектов до переписи, ревизии, борьбы с утайками и бегством. Раннеимперская Россия предстает огромной учетной машиной, которая спотыкается, противоречит собственным инструкциям, конфликтует с локальными обычаями, но в конечном счете переиначивает жизнь целой страны.

Поэтому главный сюжет книги связан не только и не столько с деньгами, в которых государство нуждалось, чтобы воевать, сколько с ценой, которую общество заплатило за превращение населения в объект регулярного учета. А цена оказалась высокой, поскольку подушная подать, по Анисимову, вписывается в ряд институтов, придавших России XVIII века узнаваемые черты — крепостническую жесткость, военно-полицейскую логику управления и привычку видеть в человеке единицу повинности.

«…необходимо учесть, что не каждый крестьянин, зачастую обремененный семьей, мог бежать в Сибирь, на Дон или за границу. Не каждый беглец и хотел туда попасть. Как известно, огромное число беглых оседало во внутренних районах страны, в дворцовых, синодальных, помещичьих владениях, на государственных землях. Здесь беглые обзаводились семьями, родней, обустраивались, тянули тягло „в равенстве“ с другими крестьянами — одним словом, „прирастали“ к новым местам. Свидетельство наиболее болезненно ударило именно по таким крестьянам. Для них как своз к прежнему владельцу, так и сгон были настоящим бедствием».

Витольд Гомбрович. Одержимые. СПб.: Азбука, 2026. Перевод с польского Ирины Адельгейм

«Фердидурке», «Космос», «Порнография» и внушительный том аргентинских дневников Витольда Гомбровича — это очень хорошо. А как вам ранее не издававшийся на русском языке роман «Одержимые» (не путать с одноименным произведением Альбера Камю)? Очень хороший роман. Пусть и написан он в жанре бульварной литературы. Можно только позавидовать историческому чутью великого польского модерниста, для которого этот роман стал билетом на пароход вечности (то есть за Атлантику). И затем обратно. 

Завязка такая: молодой тренер Мариан Вальчак едет в имение Полыка к талантливой теннисистке Майе Охоловской. По дороге он видит странного князя Гольшанского, которого что-то пугает, читает чужое письмо Майи, а потом в усадьбе обнаруживает, что они с Майей не только одинаково бешено играют в теннис, но и вообще чем-то пугающе похожи. Рядом маячит замок Мыслочь — полуразвалившееся логово безумного угасающего рода.

Кто бы что ни думал про славянский модернизм, но этот роман, — пронзительный, выверенный, сильный, — конечно, не просто так не переводился на русский: сам Гомбрович называл его «чтивом для кухарок». Тем и ценно настоящее издание, объединяющее в себе все интенции, которые вкладывал в него автор, насколько ненавидевший мещанство, настолько его презиравший. Проницательнейший же читатель обнаружит в этой книге повешенную палочку, из которой затем разрастется большое дерево гомбровической прозы, похожее на абсурдистского воробья.

«Убедившись, что Гжегож сейчас у себя внизу, он открыл тяжелую дверь старой кухни и, переступив порог, долго стоял, издали внимательно наблюдая за полотенцем, которое в свете фонаря дрожало и вибрировало — однообразно и судорожно. Затем Холявицкий обвел комнату лучом фонаря и попытался преодолеть странное отвращение, которое вызывало у него это место. А потом вдруг испугался того, что вот так стоит и прислушивается неведомо к чему.

„Кончится тем, что я тоже свихнусь“, — подумал секретарь.

Он пересек несколько соседних залов и оказался в комнате, приготовленной для профессора. Гжегож уже застелил там кровать и поставил маленький столик, умывальник, лампу, кувшин с водой. Холявицкий взял лампу, перенес ее в старую кухню, водрузил на столик... и снова на мгновение замер, прислушиваясь».