Садишься в ящик — и тебе лучше: книги недели

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Анни Пфайфер. Трофеи принадлежат коллекционеру. Модернизм и искусство присвоения. СПб.: Academic Studies Press / Библиороссика, 2026. Перевод с английского Елизаветы Гавриловой. Содержание

Книга Анни Пфайфер посвящена коллекционированию как одной из модернистских практик. Ее главные герои — Генри Джеймс, Вальтер Беньямин и гораздо менее известный в наших палестинах Карл Эйнштейн. Автор проводит параллели между тем, как складываются коллекции предметов, и устройством литературного труда героев книги. Джеймс собирает сюжеты и письма, Беньямин — книги, игрушки и цитаты, Эйнштейн — африканское искусство и тексты для журнала «Документы». Речь идет прежде всего о самом принципе собирательства: отборе, изъятии из контекста, сопоставлении с другими образцами и повторном использовании — в этом отношении коллекция сближается с коллажом и монтажом. 

Генри Джеймс коллекционером себя не считал и признавался, что обладание вещами пугает его, но при этом описывал свою работу над текстом как собирание «семян», из которых затем возникают истории, а в его прозе постоянно заходит речь о коллекционерах и собственнической власти над вещами и людьми. У Беньямина связь между собиранием предметов и письмом еще более очевидная: его коллекции книг и русских игрушек Пфайфер сопоставляет с «Пассажами» — по сути огромным коллажем из позаимствованных в разных контекстах цитат, выписок и комментариев. Отсюда вопрос о грани между коллекционированием и присвоением: у Джеймса обладание вещами сближается с обладанием людьми, у Беньямина спасение выброшенного и забытого соседствует с изъятием предмета из прежней среды, а в главах об Эйнштейне важна колониальная составляющая европейского интереса к африканскому искусству.

«Трофеи» в названии книги отсылают к истории коллекционирования как истории захвата и перемещения того, что коллекционируют: с одной стороны, коллекционер спасает предмет, который без него канул бы в Лету, а с другой, меняет его роль и подчиняет своей собственной системе, поэтому сохранение вещей у Пфайфер неизбежно соседствует с разрушением, а художественное присвоение — с материальными отношениями собственности и власти. Насколько хороша такая оптика, имеющая понятно какие корни, для анализа феномена коллекционирования, судить не беремся, но сам по себе предмет исследования весьма любопытен.

«На самом базовом уровне spoils (англ. ‘трофеи’) — это товары, имущество или территория, захваченные силой, зачастую во время войны. В этой книге устанавливается генеалогия коллекционирования в грабеже (spoliation) — присвоении чужого труда или имущества. Я заимствую многозначность этого слова у Джеймса, который, сочетая присваивающий и творческий аспект трофеев, сознательно использует их дискурс на протяжении всего своего творчества. В этой книге трофеи имеют схожую валентность — они несут в себе как угрозу разрушения, так и обещание обновления и трансформации».

КРИЧ. Разговоры с Владимиром Кричевским. М.; Казань: Центр Вознесенского, Центр современной культуры «Смена», 2026. Сост. Кирилл Маевский

Едва ли возможно интересоваться дизайном книг и не познакомиться с Владимиром Григорьевичем Кричевским — теоретиком и практиком этого благороднейшего вида прикладного искусства. Есть такое ужасное слово «патриарх», которое лучше никогда не употреблять, но Кричевский (или, как его уважительно именуют, Крич) не кто иной, как патриарх отечественного оформительства: может и направить на путь истинный, и на три буквы послать без всяких обиняков.

В эту книгу вошли расшифровки бесед сооснователя казанской «Смены» Кирилла Маевского, собственно, с Владимиром Григорьевичем и его другом, фотографом Александром Яковлевичем Забриным. Беседы вышли обо всем сразу: о детстве, жизни, преступлениях Петра против русской материальной культуры, об оттепели и постоттепели, пепси-кольных девушках, жонглировавших на ВДНХ банками с американским лимонадом, и, конечно же, о дизайне. А также, например, о том, почему Кричевский ни в коем случае не библиофил: потому что библиофилы ценят редкое, а не ценное, а ценное — это совсем другое.

«Я бы на свою стену абстрактную картину Поллока или Кандинского не повесил. И может быть, даже не взял бы ее задаром, потому что продавать я ничего не продаю, а мне она не нужна. Я с младых ногтей тянулся к дизайну и до своей старости остаюсь дизайнером. Дизайн меня всегда интересовал — я знаю почему, знаю, как это соответствует моей натуре. Искусство — это мифология, мифотворчество. Я в это не верю. И когда я читаю сильные искусствоведческие тексты о модернистском искусстве, особенно абстрактном, я в большинстве случаев поражаюсь убожеству этих авторов. Я бы написал про абстрактную картину лучше, чем многие, потому что во мне сидит дизайнер».

Добрую половину книги составляют фотографии, на которых Владимир Григорьевич запечатлен в естественной среде своего бытования — на качелях, на кладбище, в городе и деревне. 

Ариэль Магнус. Дверь в дверь. Как нацисты и евреи оказались соседями по эмиграции в Аргентине. М.: Individuum, 2026. Содержание

Нацией мигрантов обычно называют США, забывая о том, что самая настоящая нация мигрантов — Аргентина (увы, аргентинцы и сами в последнее время начали об этом благополучно забывать). Неудивительно, что именно эта пестрейшая страна стала в XX веке, как теперь принято выражаться, крупнейшим в мире хабом для тех, кто в одночасье оказался на родине на правах изгоя. 

Этим, как известно, с удовольствием воспользовались многочисленные нацисты, сумевшие после войны избежать заслуженного наказания в виде повешения. Приезжали они не на пустое место — к тому времени в Буэнос-Айресе успела сформироваться крупная немецкая диаспора. 

Среди тех, кто нашел убежище в аргентинской столице, но совсем по другим причинам, был Хайнц Магнус, дедушка писателя Ариэля Магнуса. Будучи евреем, он вместе с семьей покинул родину, когда национал-социалисты пришли к власти и стремительно утвердили ее как единственную возможную в Германии. По зловещей иронии судьбы в новом доме его соседями стали муж и жена Винклеры — убежденные сторонники Гитлера, тяжело переживавшие поражение Фатарлянд и остатки своих дней посвятившие тому, чтобы свести со свету еврейских соседей.

Многолетней истории того, как в одном доме сосуществовали сторонники палачей и те, кто от этих палачей спасся, и посвящена книга Магнуса — на первый взгляд, смешная, а на деле, как водится, страшная. 

«В последний год войны слухи звучали все настойчивее — в том числе на дипломатическом уровне. Утверждалось, что немецкие инженеры Люфтваффе уже находятся в Аргентине и создают новые авиабазы, немецкие геологи ищут полезные ископаемые, в страну переводятся крупные капиталы, Герман Геринг якобы уже получил билет и оформил новый паспорт, Альфред Розенберг приобрел эстансию в Кордобе (более того, утверждалось, что он вообще родился в Аргентине!), а сам Адольф Гитлер будто бы купил „огромный участок джунглей“ в Эльдорадо, провинция Мисьонес. Знал бы он, что Адольфо Хулио Швельм — основатель этой колонии, который в 1920‑е годы привлек в Аргентину три-четыре тысячи критически настроенных по отношению к Веймарской республике немцев (фактически — протонацистов) и владел яхтой под названием La Svástica („Свастика“) — был франкфуртским евреем с британским гражданством!»

Божественная литургия в переводе на русский язык Анри Волохонского. М.: Гранат, 2026. Содержание

Поэт третьей волны русской эмиграции Анри Волохонский вел непубличный, даже полузатворнический образ жизни и для многих остается фигурой энигматической. Немногие знают, что, помимо сочинения стихов, он долгие годы занимался переводами православных богослужебных текстов на современный русский язык. Приступил он к этой работе в 1982 году по просьбе священника Михаила Аксенова-Меерсона, который на тот момент служил в храме Христа Спасителя в Нью-Йорке. Просьба была связана с тем, что священник хотел вовлечь в богослужение людей, которые, с одной стороны, не понимали церковнославянский, а с другой — не имели убеждения, что общение с Богом в церкви вести следует именно на этом языке. Подобная аудитория чаще всего оказывалась в храме на таинстве крещения, поэтому переводческий труд начался с соответствующего чина и постепенно распространился на весь круг литургических текстов. Полностью эти переводы были впервые изданы в 2016 году, незадолго до смерти поэта.

Переводы Волохонского отличает внутренняя свобода — например, он не стремится во что бы то ни стало осовременить текст. Так, он не только сохраняет славянизмы, но даже переводит один славянизм другим (например, «яко подобает тебе» он переводит как «ибо тебе» — «Ибо тебе вся слава, честь и поклонение»), отчего текст сохраняет для современного читателя возвышенность, оставаясь при этом совершенно ясным.

В настоящее издание вошли переводы Божественной литургии свт. Иоанна Златоуста и молитв литургии свт. Василия Великого, их дополняют тропари и кондаки двунадесятых праздников в переводе сестры поэта Ларисы Волохонской.

«О наш Отец небесный, да прославится Твое имя, да придет Твое царство, да исполнится Твоя воля на земле, как и в небе. Хлеб наш насущный подай нам сегодня, прости нам долги наши, как и мы прощаем тем, кто нам должен, и не подвергни нас искушению, но спаси нас от зла».

Питер Райх. Книга снов. Воспоминания сына Вильгельма Райха. М.: КоЛибри, Азбука, 2026. Перевод с английского Владислава Федюшина. Содержание

Подобных Вильгельму Райху относят к персонам, о которых говорят: «человек в высшей степени противоречивый». С одной стороны, он, ученик Фрейда, уже в начале 1930-х радикализировал идеи своего учителя и выдвинул одну из них о том, что гармоничное развитие личности невозможно без раскрепощения сексуальной энергии, а также связал фашизм как явление с подавлением этой энергии. Он также выступал за половое просвещение и всевозможные свободы в этой сфере, предвосхитив во многом сексуальную революцию 1960-х (и подарив ей концептуальную основу). С другой стороны, Райх создавал уловители так называемой оргонной энергии, способной излечить все болезни, пытался с ее помощью сбивать НЛО и разрабатывал устройства для управления погодой. В конечном итоге федеральное правительство США (куда Райх эмигрировал из нацистской Германии) объявило его шпионом и коммунистом и посадило в тюрьму за контрабанду аккумуляторов оргона, где он умер в 1957 году. На этот момент его сыну Питеру было 13 лет, и он оставил об экстравагантном отце книгу очень трогательных воспоминаний.

Аннотация позиционирует старшего Райха как «больного ученого», и это именно тот образ, который Питер пытается оспорить (насколько удачно — вопрос). Детство мальчика протекало довольно-таки бурно, отец тестировал на нем аккумуляторы оргона и объяснял, что они — члены Корпуса космических инженеров, которые борются за свободное будущее человечества против всемирного зла. По собственному признанию автора, книга написана под влиянием «Шума и ярости» Фолкнера, и сочетание некоей импрессионистичности (отсюда название) с нежеланием давать прямые оценки эти два произведения, безусловно, роднит.

«Я родился в Нью-Йорке 3 апреля 1944 года. Мои мать и отец, Ильза Оллендорф и Вильгельм Райх, жили по адресу: Форест-Хиллс, Шестьдесят девятая авеню, 9906. Номер телефона — Boulevard 8–5997. Мы долго там жили, а потом переехали в штат Мэн. Мой отец был психиатром. После переезда он купил большой участок земли и назвал его Оргононом. Он открыл оргонную энергию — то есть жизненную энергию. Он много с ней экспериментировал, и ему помогало много врачей и ученых. Важнее всего был аккумулятор. Он напоминал ящик: садишься внутрь — и тебе становится лучше. Тогда я был счастлив. Многие говорили, что мой отец — шарлатан. Потом случилось много плохого, но, что именно, не могу вспомнить...

Ко мне подошел врач и заговорил на смешном языке. Сказал что-то про газ...

Постойте. Мои родители разошлись. Отец умер».