Ржанье лошадей, карабканье пешеходов: книги недели

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Сергей Мохов. Псевдоним смерти. История советской онкологии. М.: Common Place, 2026. Содержание, фрагмент

Когда в 2010-х наша мама умирала от рака, она до последнего дня не могла назвать свою болезнь по имени. Внутри семьи мы привыкли объяснять это психологическими причинами, однако новая книга Сергея Мохова заставляет взглянуть на тяжелый эпизод личной истории под другим углом. Антрополог пишет о том, что в советской традиции сокрытие диагноза «было не личным выбором, а предписанной практикой, всем понятной и ожидаемой», — и нет ничего удивительного в том, что инерция этой практики простерлась далеко в постсоветские времена.

Книга «Псевдоним смерти» за авторством человека, который фактически запустил в России направление death studies, вызвана к жизни, казалось бы, узкоспециальным «смертельным» вопросом — «Как была устроена повседневность умирающего от рака в СССР?». Однако желание на него ответить привело к необходимости разобраться с двумя масштабными тематическими полями. Во-первых, Мохов говорит о том, на каких концептуальных основаниях строилась советская наука о раке. Во-вторых, анализирует то, как складывалась и развивалась соответствующая инфраструктура — исследовательская, профилактическая, паллиативная. 

Из разбора идейных и «житейских» обстоятельств и условий, в которых оперировали советские онкологи и умирали советские раковые больные, становится понятно, как сложилась и в чем именно заключается специфика отечественной онкологии — «самодостаточной, замкнутой системы», одновременно похожей и не похожей на свою западную сестру с ее непременными хосписами. И пускай некоторые обобщения в этом исследовании могут показаться слишком решительными, а какие-то аспекты вызывают желание остановиться на них подробнее, «Псевдоним смерти» — это, безусловно, лучшее научно-популярное введение в трудную тему, которая имеет ко всем нам куда большее отношение, чем многим бы, возможно, хотелось.

«Введение протокола о сокрытии было непосредственно связано с основными принципами советской системы здравоохранения, и онкология не стала исключением. Первоначальная нацеленность на лечение оправдывала этот подход (врач умнее и компетентнее больного, поэтому якобы нет необходимости информировать пациента обо всех аспектах лечения) и служила аргументацией в пользу сокрытия для самого пациента (не стоит знать о печальном прогнозе, нужно верить в наилучший результат и поддерживать позитивный настрой). Более того, в советском обществе не существовало механизмов, способных бросить вызов этой практике, по крайней мере в тех формах, в которых они существовали на Западе. В результате сокрытие диагноза стало обязательным правилом со множеством предписаний к его тотальному применению».

Анна Кознова. Городок писателей в Переделкине. Люди и положения. М.: Новое литературное обозрение, 2026. Содержание

Историк советской литературы Анна Кознова рассказывает о первых пятнадцати годах существования писательского городка — начиная с первого поезда, на котором писатели приехали смотреть дачный кооператив в Подмосковье, и заканчивая возвращением литераторов из эвакуации и с фронтов Великой Отечественной. 

Работа основана на широком спектре документов — бухгалтерских отчетах и строительных сметах, агентурных донесениях, воспоминаниях и предсмертных записках. Опираясь на источники, Кознова развеивает ряд мифов — например, легенду о Горьком как создателе Переделкина. Проект запустили обсуждения в высшем партийном руководстве, хотя сам Алексей Максимович относился к идее отдельного городка для коллег-писателей скорее скептически. Также книга разрушает образ Переделкина как парадной сталинской инициативы: исходный замысел так и не был реализован, а история строительства отмечена хаосом и компромиссами. 

Чтение позволяет составить бесценное представление не только о гении места, но и о том, как в целом функционировало поле литературы в сталинские годы — в страхе и ужасе, на топливе жалоб, надежд и подозрений.

«Убедившись, что просьба осталась безрезультатной, Д. Бедный обратился к Сталину:

„Дача моя еле-еле оформилась в тот сруб, в ту уродину, которая изображена на прилагаемом снимке. Строить дальше ее не из чего и не на что. Я стою, так[им] образ[ом], перед потерей четвертого лета. Дачи нет. А если бы мне удалось это дупло застеклить хотя б по-летнему, то все равно... подъезда к даче нету. Семен Михайлович [Буденный] твердо усвоил старое мнение, что „сосед мой — враг мой“. Поэтому, когда я стал просить его позволить хотя бы в дурную погоду проскочить на машине через его участок, я получил отказ в самой непристойной форме. Наладить проезд мимо Буденного тоже оказалось мне не под силу. Этот проезд нужен не только мне, а группе колхозов, буквально воющих от созданного Буденным бездорожья. Выход есть только один: у Буденного прихвачено земли и лесу более 11 гектаров, участок форму имеет такую: ружье, — в прикладе, далеко от дула и от мушки, дом. Если у самой мушки на узкой полоске сдвинуть забор влево на 11 саженей, колхозы — и я — получат проезд, прекратится ругань, вой, ржанье лошадей, карабканье пешеходов у буденновского забора“».

Карл Шмитт. Гамлет или Гекуба: вторжение времени в игру. М: Ад Маргинем Пресс, 2026. Перевод с немецкого и послесловие Владимира Башкова. Содержание

Карл Шмитт, немецкий правовед, философ и политический теоретик с неоднозначной репутацией, питал самые разные интересы, в том числе филологические. Хотя он и писал, что его «небольшая книжка о Гамлете не является целенаправленной и едва ли запланированной», на самом деле она стала итогом работы семинара, который Шмитт вел для небольшого круга учеников в 1956 году. В центре его рассуждений стоит различие между «пьесой скорби» (Trauerspiel) и трагедией (Tragödie). В этом различии, по его мнению, кроется проблема отношения произведения искусства к исторической действительности. 

Шмитт, говоря о «Гамлете» как о пьесе, демонстрирует прекрасную осведомленность относительно проблематичности фигуры ее главного героя. По его словам, само разнообразие интерпретаций, которым специалисты всех мастей подвергали и продолжают подвергать характер и поступки принца Датского, заставляет заподозрить, что все они не улавливают чего-то очень важного. Шмитт последовательно рассматривает и отбрасывает три ключевых подхода к этой проблеме: психоаналитический (с точки зрения психологии главного героя), историко-литературный (с точки зрения места «Гамлета» в системе театрально-печатной продукции в Англии рубежа XVI–XVII веков), эстетический (с точки зрения автономного статуса искусства, свойственной немецкой романтической школе). Вместо этого он предлагает вернуться к фабуле пьесы, чтобы ответить на несколько вопросов с, так сказать, юридической точки зрения. Шмитт считает, что композиционно «Гамлет» делится на две части: в первой мы имеем дело с историей мести (от начала пьесы до убийства Полония), во второй — с историей схватки не на жизнь, а на смерть, которая завершается убийством наследника престола. Относительно каждой из этих частей он ставит простые вопросы, которыми, видимо, задался бы любой детектив, если бы столкнулся с развязкой «Гамлета» как с картиной преступления, которую необходимо расследовать: 1) в какой мере мать Гамлета была втянута Клавдием в убийство отца Гамлета и почему Гамлету запрещено сводить с ней счеты; 2) почему Гамлет, вполне уяснив себе необходимость отомстить за смерть отца, не спешит этого делать; 3) был ли Клавдий узурпатором престола, а Гамлет, соответственно, безусловным наследником по праву крови, которого отодвинули от трона? 

Опуская цепочку рассуждений автора книги, обратимся к его выводам. По мнению Шмитта, ответить на эти три вопроса, исходя исключительно из текста самой пьесы или знания жанровых законов трагедии мести шекспировской эпохи, невозможно, и бездна интерпретаций, предложенных филологами, психологами и теоретиками искусства, — тому подтверждение. Что же делать? Необходимо, считает Шмитт, выйти за пределы литературы, театра, искусства, вообще «игры» (Spiel) как области повседневной человеческой деятельности, которая не ограничивается сценой или спортивной площадкой и в которой происходит «принципиальное отрицание серьезного положения дел». Именно здесь Шмитт и заявляет о том, что́ отличает трагедию от пьесы скорби (и любой другой «пьесы»). Область игры — область известного, где все действуют по определенным правилам (даже когда их не осознают). Трагедии Шекспира (пьесы скорби) только тогда становятся настоящими трагедиями, когда их текст начинает указывать на что-то, что находится за пределами привычной игры и, как правило, связано с серьезными историческими событиями, известными читателям и зрителям — современникам постановки. Применительно к «Гамлету», пишет Шмитт, такими «проломами» в эстетической конструкции служат фигуры Марии Стюарт, вышедшей замуж за убийцу своего мужа, и ее сына, будущего короля Англии Якова I, который, словно в соответствии с пожеланиями Призрака из пьесы, никогда не осуждал мать и большую часть жизни вынужден был притворяться, хитрить и лавировать, чтобы в итоге занять престол, опираясь на свое представление о божественном праве королей, которое передается исключительно по крови. 

Шмитт не настаивает на том, что Шекспир, сочиняя «Гамлета», сознательно держал в уме историю этой шотландской королевской семьи, но подчеркивает, что лишь таким образом, за счет апелляции художника к событиям, лежащим за пределами эстетической действительности, современное искусство способно порождать символы, приобретающие значение едва ли не мифологических архетипов. 

«Решающим для нас становится осознание того, что театральная пьеса „Гамлет, принц Датский“ — всегда по-новому захватывающая именно как игра — не исчерпывается одной лишь игрой. Она содержит нечто отличное от составных частей игры и в этом смысле не является игрой совершенной. Ее единство времени, места и действия не замкнуто и не приводит к чистому процессу-в-себе. В ней есть два больших проема, через которые историческое время вторгается в игровое время, и необозримый поток все новых и новых возможностей истолкования, все новых, в конечном счете все-таки неразрешимых загадок вливается в столь подлинную в остальном игру. Оба вторжения — табу, окутывающее вину королевы, и отклонение типажа мстителя, приведшее к гамлетизации героя, — это две тени, два темных пятна. Это отнюдь не просто историко-политические импликации, не просто намеки и недостоверные отражения, но воспроизведенные в игре, игрой же признаваемые обстоятельства, которые в настоящей игре робко обходятся стороной. Они нарушают непреднамеренный характер чистой игры. В этом смысле с точки зрения самой игры они являются минусом. Но ими обусловлено то, что сценический образ Гамлета стал настоящим мифом. В этом их плюс, потому что они превратили пьесу скорби в трагедию».

Книга Уткина: мы тут жизнь живем. М.: Альпина нон-фикшн, 2026. Составитель Станислав Гридасов. Содержание, фрагмент

Василия Уткина любили все, кто не живет в Петербурге, потому что Вася, как его звали футбольные болельщики не из бывшего Ленинграда, иногда резко высказывался в адрес «Зенита». «Спартаковцы» его тоже не любили. Иные фанаты сине-бело-голубых и красно-белых даже рассчитывали силу притяжения тела Василия Вячеславовича в вакууме, намекая на то, что тело было большое. В общем, всякое бывало.  

Но, конечно, больше тела Уткина была только его душа, искренне переживавшая за самую популярную спортивную игру в мире — как и за человечество вообще. И, полагаем, даже самые последовательные хейтеры «Васи» нет-нет да пустили скупую мужскую или женскую слезу, когда он покинул нашу с вами часть вселенной.  

В эту книгу, посвященную его памяти, вошли тексты самого Уткина (трогательные), его друзей (еще более трогательные) и коллег, а также архивные документы, связанные с жизнью и судьбой одного из лучших спортивных комментаторов в истории российского телевещания. Из этого сборника мы, например, узнали, что Василий свою первую заметку подписал псевдонимом Николай Красоткин — такой вот факт забавный.

А вот список любимых книг Уткина в количестве 51 штуки:

«50. „Джин Грин — неприкасаемый“ (Гривадий Горпожакс)

49. „Всадник без головы“ (Майн Рид)

48. „Небо падших“ (Юрий Поляков)

47. „Лисистрата“ (Аристофан)

46. „Иметь или быть“ (Эрих Фромм)

45. „Ночевала тучка золотая“ (Анатолий Приставкин)

44. „Санькя“ (Захар Прилепин)

43. „Тихий Дон“ (Шолохов)

42. „Хроники заводной птицы“ (Харуки Мураками)

41. „Блуда и МУДО“ (Алексей Иванов)

40. „Так говорил Заратустра“ (Ницше)

39. „Жизнь без Карло“ (Дмитрий Горчев)

38. „Конь с розовой гривой“ (Виктор Астафьев)

37. „Трое в лодке“ (Джером К. Джером)

36. „Столп и утверждение истины“ (о. Павел Флоренский)

35. „Защита Лужина“ (Владимир Набоков)

34. „Дон Кихот“ (Сервантес)

33. „Мухаммед Али“ (Дэвид Ремник)

32. „Анна Каренина“ (Лев Толстой)

31. „Один день Ивана Денисовича“ (Солженицын)

30. „Сандро из Чегема“ (Фазиль Искандер)

29. „До того, как она встретила меня“ (Джулиан Барнс)

28. „Маленький Принц“ (Экзюпери)

27. „Маленькие трагедии“ (Пушкин)

26. „Преступление и наказание“ (Достоевский)

25. „Асан“ (Владимир Маканин)

24. „Незнайка на Луне“ (Николай Носов)

23. „Костры амбиций“ (Том Вулф)

22. „Золото бунта“ (Алексей Иванов)

21. „Мертвые души“ (Гоголь)

20. „Роман с кокаином“ (М. Агеев)

19. „Собачье сердце“ (Булгаков)

18. „Колымские рассказы“ (Варлам Шаламов)

17. „Заповедник“ (Сергей Довлатов)

16. „Властелин Колец“ (Толкиен)

15. „Баудолино“ (Умберто Эко)

14. „Бесы“ (Достоевский)

13. „Генерал и его армия“ (Георгий Владимов)

12. „Опавшие листья“ (Василий Розанов)

11. „Джонатан Стрендж и мистер Норрелл“ (Сюзанна Кларк)

10. „Медный всадник“ (Пушкин)

10. „Похождения бравого солдата Швейка“ (Гашек)

9. „Соборяне“ (Николай Лесков)

8. „Винни-Пух и все-все-все“ (А. А. Милн)

7. „Чевенгур“ (Андрей Платонов)

6. „Вечера на хуторе близ Диканьки“ (Гоголь)

5. „Малыш и Карлсон“ (Астрид Линдгрен)

4. „Мастер и Маргарита“ (Булгаков)

3. „Повести Белкина“ (Пушкин)

2. „Три мушкетера“ (Дюма)

1. „Дар“ (Владимир Набоков)».

Местами дурной, конечно, но по большей части справедливый. 

Артемий Калиновский. Лаборатория социалистического развития. Советский Таджикистан в период холодной войны и деколонизации. СПб.: Academic Studies Press / Библиороссика, 2026. Перевод с английского Полины Матвеевой. Содержание

Примечательная новинка в серии «Современное востоковедение». Про Таджикистан в России, к сожалению, знают в лучшем случае, что там выращивают хлопок, говорят на таджикском, а после распада СССР устроили гражданскую войну.  

Историк Артемий Калиновский написал большое исследование того, что привело республику, имеющую огромное количество природных и человеческих ресурсов, к не самому успешному положению в «семье народов» и, самое главное, к тому, как современные таджики воспринимают — адекватно и не очень — сценарий, по которому сложилась судьба их страны. Разделу, посвященному строительству самой большой в мире плотины, позавидовал бы Андрей Платонов: читать это местами смешно, а местами трудно сдержать слезы, если вы человек чувствительный. 

«Плотина нуждалась в материалах и деталях со всего Советского Союза. С самого начала строительства Нурекской ГЭС руководству приходилось сталкиваться с привычным дефицитом, свойственным советской экономике, и конкурировать за специализированное оборудование с некоторыми другими крупными плотинами, строившимися в то же время. Подчеркивая „интернациональное сотрудничество“ и „социалистическое соревнование“, чиновники политизировали экономические отношения для мобилизации рабочих в различных отраслях промышленности. Интернационализм прославлялся и пропагандировался посредством встреч и обменов. Как заметил в 1972 году один чиновник:

„Большое внимание на стройке уделяется интернациональному трудовому сотрудничеству с коллективами заводов-поставщиков. В этом полугодии для подведения итогов соревнования в Нурек приезжали делегации заводов-поставщиков из Харькова, Свердловска и Запорожья. Эти встречи дают хорошие результаты работы, обеспечивают выполнение взятых обязательств, способствуют укреплению дружбы и братства“».