«Препятствия суть наши крылья»

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Патти Смит. Хлеб ангелов. М.: АСТ: Corpus, 2026. Перевод с английского Светланы Силаковой. Содержание

Мемуары Патти Смит «Хлеб ангелов» вышли 4 ноября 2025 года, в день смерти ее мужа Фреда «Соника» Смита и в день рождения близкого друга, фотографа Роберта Мэпплтропа. Эта дата — ключ к книгам Смит: с ранней юности она смотрит на мир через оптику совпадений и знаков. Текст создавался более десяти лет, и его появление сейчас, конечно, не случайность: 50-летие выхода легендарного альбома Horses певица отмечает в турне. Смит общалась с битниками Алленом Гинзбергом и Уильямом Берроузом, дружила со Сьюзен Сонтаг, проводила лето с хиппи, снималась у Энни Лейбовиц, смогла в богемном мире Нью-Йорка найти собственную дорогу и продолжает выступать с концертами и получать премии в семьдесят девять лет. 

На русский язык в издательстве Corpus переведены ее мемуары «Просто дети» (2011), «Поезд М» (2016) и «Преданность. Год обезьяны» (2020), а в 2026 году появилась и книга «Хлеб ангелов». Текст «Просто дети» возник из обещания, данного умирающему от СПИДа Мэпплтропу, — рассказать их общую историю, — и получил Национальную книжную премию США. Следующие книги потеряли прежнюю четкость замысла, писательницу обвинили в рыхлости повествования, но это странным образом и притягивает к ним читателей. В новой книге Смит пишет о бедном детстве с частыми переездами, непростой юности, незапланированной беременности, отъезде в Нью-Йорк, музыкальной карьере, семейной жизни, но, когда речь заходит об утратах, прибегает к потоку сознания и нелинейному повествованию. Прежним, как всегда, остается обаяние авторского голоса. «Хлеб ангелов» — это и мемуары, и элегия; размышление о том, как мир вокруг мистически рифмуется с ежедневной бытовой жизнью, как сны помогают находить или предчувствовать ответы, как внезапные озарения случаются в самый обыкновенный день. Восхищает красота перевода Светланы Силаковой: ей удалось передать способность Смит находить красоту мгновения. За мелочами вроде предметов-талисманов, собранных на письменном столе, или перебиранием вещей, среди которых обнаруживается льняное концертное платье, готовое, кажется, рассыпаться от одного взгляда, ежедневные, иногда ничем не примечательные события превращаются в прикосновение высших сил, подсказку, знак.

Книгу предваряет цитата из письма Николая Гоголя художнику Александру Иванову: «Препятствия суть наши крылья». Это — формула жизни самой Смит, препятствий перед ней стояло немало. Она рассказывает об одиннадцати переездах за первые четыре года жизни; встречах с внезапной смертью в раннем детстве — собаки, знакомого мальчика с первого этажа, первых подружек; пишет о «прустовском детстве» — постоянных заболеваниях и долгом восстановлении после них; о потере любимого мужа и тайне, которая раскрывается в самом конце текста мемуаров: почему Олив Лили Харт, «Грамми», холодно относится к своей внучке, Патти, и ее маме? Вопрос, который волнует юную Смит и который она задает себе («Кто я такая?»), поначалу кажется типичным размышлением подростка: 

«…я от рождения словно бы другой породы… я задавалась вопросом, отчего так отличаюсь от родных — и наружностью, и нравом. Всматриваясь в их лица, не находила своих черт». 

В конце книги объяснение найдется: в семидесятый день рождения Смит придут результаты теста ДНК, которые в очередной раз перевернут всю ее прежнюю жизнь. В этом сила книги, периодически теряющей четкость очертаний: разгадка окажется настоящим сюжетным твистом. 

Центр жизни юной Смит — поэзия, она сопровождает будущую постбитниковскую звезду с детства. Сборник стихов «Серебряные пенни», подарок мамы и семейная реликвия, подскажет ей, что можно взломать реальность и уловить божественное свечение: 

«Я рассудила: чтобы найти серебряный пенни, нужна двуединая стратегия. Пусть сердце распахнется для других миров, а глаза все подмечают, но никого не судят». 

Другие миры начались с фотографии Артюра Рембо на обложке сборника стихотворений «Озарения», найденном среди книг, продающихся рядом с Филадельфийской академией художеств, а позже продолжились текстами Боба Дилана. Она пишет, что может себе легко вообразить, как «Рембо, полеживая на поле, слушает „It’s Alright, Ma. (I’m Only Bleeding)“»: 

«Отчетливо чувствуется, что слова обоих поэтов обращены к племени паршивых овец, изгоев, пытающихся выжить во времена, выпавшие им на долю. А еще — что оба поэта заточены в своем тягучем настоящем, но различают перспективы будущего — многогранника, который раскладывается и складывается, поворачиваясь разными сторонами».

Смит, как и Дилан в своих мемуарах, избегает подробностей семейных или личных отношений, ей вообще свойственна недосказанность: так, например, не совсем понятно, что за чувства связывают ее с Мэпплтропом, однако она замечает, что «провидение» привело ее к «духовному соотечественнику». Это — не случайный пробел в нарративе, Смит намеренно мифологизирует прошлое вместо прямого объяснения событий. Тексты Рембо ее когда-то потрясли: 

«В этой двуликости я узнала себя — демоничность рука об руку с милосердием. Меня поразило, что он это написал в девятнадцать лет, вложил свои страдания в книгу — словно загерметизировал, сохранил. Мне хотелось верить, что исповедь спасла его из пучины внутреннего раздора, я стремилась пройти с ним его испепеляющий духовный путь». 

И это влияние заметно: нелинейность повествования, исповедальная форма, сны, обращение к неодушевленным предметами, — Смит перенимает приемы, которые Рембо использует в сборнике «Одно лето в аду». Пока 19-летний юноша презрительно смотрит на буржуазный мир, бунтует и глумится над христианством, доводит выбранные приемы до разрушительного предела и бросает поэзию навсегда, она использует те же находки как метод, с помощью которого получается говорить о прошлом с благодарностью.

Христианские мотивы появляются уже в названии мемуаров Смит. Образ хлеба, символа жизни и Божественной благодати, трансформируется: высокая поэзия, рок-н-ролльный драйв и религиозное мироощущение находятся в органической связи. Она создает собственную религию, в которой вместо абстрактной библейской образности, появляются конкретные жесты: 

«Внезапный проблеск, внутри вибрирует конкретный миг жизни. Джонни Стал завязывает мне шнурки. Пальцы Бучи Мэджика выдергивают жало. Незапятнанная память о спонтанных добрых поступках. Эти поступки — хлеб ангелов». 

Так Смит выражает и признательность людям, бывшим с нею рядом, и бесконечное удивление перед движением необъяснимых сил, а сам процесс письма становится ритуальным действием («Все струилось, ментальный ток циркулировал по коридорам»). Размышление о жизни святых и их жертвах ассоциируются с процессом творческого акта: Смит приводит в пример историю святой Бернадетты, все усилия и жертвы которой вознаграждались лишь «явлениями Пресвятой Девы и обещаниями счастья на том свете». Иоанн Апокалиптик, записывающий пророчества под незримую диктовку, и Джексон Поллок, создающий «Синие столбы», умеют останавливать мгновение. Смит вспоминает, что в школе изучала Библию на уроках, которые вел последователь Свидетелей Иеговы*. Обращенной, «истовой» Свидетельницей была и ее мать, в то время как отец стремился регулярно читать и анализировать Писание, но в церковь не ходил. На мой взгляд, это важное самонаблюдение: Смит выросла внутри строгой религиозной системы, но находится вне религиозного института и пытается переприсвоить язык, на котором говорит религия (вспомнить хотя бы легендарные слова записи с альбома Horses: «Jesus died for somebody’s sins, but not mine»). Она всегда внимательна к календарю: альбом Horses должен был выйти 20 октября в день рождения Рембо, но из-за дефицита винила релиз отсрочили, и дата выхода пластинки пришлась на день его смерти — 10 ноября. Все вокруг, от подаренных другом четок до внезапных личных открытий, поддается зову тайны, является подмигиванием высших сил, «приглашающих воспринимать мир на еще незнакомой… частоте». Незримое тревожит Смит, но и «помечает сердце знаком закоренелой надежды». 

Похожая логика затрагивает и размышления Смит о политике. В книге появляется эпизод из детства: однажды она нашла игрушечное ружье на церковном благотворительном базаре, которое позже в ее руках заметил отец. 

«Мы сроду не видели папу в такой ярости. Позднее мама объяснила, что ему, скорее всего, вспомнилась война… Многие из его сослуживцев погибли под огнем своих же войск… Ранен не был, но вернулся с душевным надломом и разбитым сердцем: атомные бомбы, сброшенные на Хиросиму и Нагасаки, навеки остудили его патриотизм». 

Мемуары Смит проникнуты пацифистским настроением. Она ощущает насилие физически: тяжелая многочасовая мигрень во время бомбардировки Багдада, кошмарный сон о будущем Иерусалима, так и не рассказанный отцу. Признает «постыдную войну во Вьетнаме, несправедливость на почве расизма и дискриминацию по признаку пола» и отмечает «рок-н-ролл, джаз, движения борцов за гражданские права, абстрактный экспрессионизм, битников», родившихся в Америке. Эти размышления превращаются в поток мыслей, иногда переходят в стихотворную форму. Смит блуждает по Триесту, городу, в котором находился лагерь для узников-евреев, вспоминает про Мемориальный музей мира в Хиросиме, с тревогой читает новости о ситуации в Израиле. Ее в хорошем смысле наивная вера в простые человеческие ценности — любовь, верность, дружбу, смелость, свободу — сейчас особенно утешают. Оптика предчувствий и снов, сквозь которую Смит смотрит на жизнь, лишена иллюзий: XXI век не оставляет для них никаких шансов. Однако можно «сплотиться, вместе встретить неспокойные времена». И надеяться, что скоро появятся добрые предзнаменования.