Почему тоталитаризм — это не ад

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Славой Жижек. Кто-то сказал «тоталитаризм»? Пять вмешательств в (зло)употребление понятием. М.: АСТ: Лед, 2026. Содержание

В мае 2026 года словенский философ Славой Жижек появился на обложке журнала Vogue Adria (на фотографии работы Юргена Теллера). Такой акт кажется немыслимым: как критик капитализма мог сняться для журнала, являющегося неотъемлемой частью капиталистической культуры? Но при всей своей провокационности и противоречивости этот жест выглядит в какой-то мере естественным, если вспомнить, с кем мы имеем дело. 

Последние пять лет Жижек демонстрирует завидную продуктивность: он осмысляет геополитический хаос и кризис демократии, заново исследует потребление и удовольствие, разбирает свободу сквозь призму психоанализа, критикует культ технологического оптимизма и индустрии саморазвития, а с 2025 года выпустил сразу три работы — о глобальном социоэкономическом тупике, о квантовой физике как модели для человеческой истории и о мнимой противоположности либерализма и фашизма. Стоит человечеству столкнуться с очередной угрозой общественному спокойствию — и Славой тут как тут, совсем как на ставшем мемом снимке Теллера: возникает молниеносно, предлагает тезисы, решения или хотя бы указывает, о чем стоит думать.

Книга «Кто-то сказал „тоталитаризм“? Пять вмешательств в (зло)употребление понятием» вышла четверть века назад — но лишь сейчас переведена на русский в рамках персональной серии «Славой Жижек. Симптом эпохи» издательского проекта «Лед». Вероятно, задержка связана с тем, что в 2000-е годы в российском академическом сообществе и издательском бизнесе в Жижеке видели прежде всего интерпретатора поп-культуры и переводчика с лакановского психоаналитического языка на человеческий. Да и в тот покрытый блестками период всем было не до деконструкции понятия «тоталитаризм» — а ведь самому этому термину уже больше ста лет.

В этой книге Жижек долго и осторожно подкрадывается к главной теме, сравнивая модернизм и постмодернизм, — и, надо сказать, довольно доступно и многомерно объясняет разницу между ними на примерах из области культуры. Может показаться, что это избыточное копание в использовании мифа для культурной рефлексии. Но в этом и сила Жижека: прежде чем постулировать что-либо, надо объяснить ход собственной мысли. Позволить читателю мыслить самому — и тогда, в нужный момент, постулат уже не потребуется: любой неизменно окажется на стороне автора.

Слово как заглушка

«Кто-то сказал „тоталитаризм“?» — не столько история таких понятий, как «нацизм» и «сталинизм», сколько критика того, как само слово «тоталитаризм» работает в современной политике, публицистике и теории. Жижек формулирует это почти афористично: понятие он называет временной заглушкой, которая не помогает думать, а избавляет от обязанности думать или даже активно препятствует мышлению. Вся столетняя теория тоталитаризма демонстрирует не столько природу описываемых режимов, сколько удобство термина: он дискредитирует социализм, уравнивая его с нацизмом и тем самым нивелируя различия между ними. Массовой аудитории это может показаться скандальным.

Но Жижек, как правило, обращает на себя внимание провокацией — как верно заметил в предисловии к переводу философ Александр Павлов. Жижек, вероятно, единственный современный интеллектуал, способный увлечь в дебри критического анализа практически любого; его впору называть поп-философом — единственным из ныне живущих. Именно поэтому, как только его фамилия появляется в новостях — будь то коллаборация с модным журналом, свежее интервью или даже мем, — внимание масс мгновенно оказывается приковано к нему. Как приводит Павлов одну из цитат Жижека: 

«Чтобы поднять реальные политические вопросы, нужно быть готовым занять определенную экстравагантную позицию и искать путь к чему-то, что раньше считалось невозможным».

Об истинном значении слова «тоталитаризм» Жижек, вопреки витгенштейновскому императиву молчания, говорит — хотя, возможно, стоило бы промолчать. Но Жижек, фигура одновременно аутсайдерская и популярная, утверждает: нет, молчать не стоит. Стоит говорить. Ведь само слово стало удобным инструментом идеологической борьбы: либералы используют его так же, как христиане слово «ад».

Сейчас, когда принято изъясняться готовыми конструкциями и «скармливать» их искусственному интеллекту, чтобы эту переваренную массу снова использовать в текстах, идея книги кажется актуальной в своей простоте. «Тоталитаризм», хочет сказать Жижек, не эффективный теоретический концепт: он решительно не говорит ни о чем конкретном, и вместо того, чтобы препарировать историческую эпоху, нам проще повторять это слово как либеральную мантру. Книга не пытается в очередной раз определить тоталитаризм, как это делали до Жижека Ханна Арендт и другие политические историки. Напротив, в разделении процессов, а не в их назывании, и заключается истинная цель его работы.

Идеологический антиоксидант

Очаровательно и намеренно путая свободные радикалы в организме человека и свободные радикалы в организме государства, Жижек на пальцах объясняет свой тезис. Тоталитаризм для него — «идеологический антиоксидант»: нечто, что нейтрализует опасные молекулы политической мысли, прежде чем они успеют вызвать реакцию. Достаточно произнести слово — и разговор о радикальной критике капитализма заканчивается. Логическая цепочка проста: критика капитализма связывается с революционной политикой, та — с коммунизмом, коммунизм — со сталинизмом, сталинизм объявляется разновидностью тоталитаризма, и на этом основании исходная критика либерального порядка снимается как потенциально опасная. Вопрос «что именно утверждается?» подменяется вопросом «не приведет ли это когда-нибудь к тоталитаризму?».

Жижек спорит и с тем, что нацизм и сталинизм можно без существенных оговорок объединить под одним названием. У них, по его убеждению, действительно есть общие черты: монополия партии, культ вождя, репрессии, цензура, террор, претензия на преобразование всего общества целиком. Но наличие сходных черт еще не означает тождества политического содержания. Философ настаивает на различии между сталинской логикой классовой борьбы и нацистским расовым проектом, между революционным универсализмом и этническим партикуляризмом, между идеей окончательного освобождения и идеей окончательного очищения. Это не значит, что сталинизм «хорош» или что нацизм «хуже только количественно». Смысл в другом: у разных режимов разные основания, цели и способы легитимации — а значит, они требуют разных объяснений.

Особенно спорным оказывается различение механизмов производства вины. Жижек подчеркивает: сталинистские показательные процессы, при всей их преступности и фальшивости, сохраняли некоторую связь с идеей универсальной ответственности — обвиняемого необходимо было признать субъектом, способным отвечать за свои действия. Нацистская расовая логика, напротив, делала вину не следствием поступка, а свойством самого существования: человек становился врагом не потому, что что-то совершил, а потому, что принадлежал к определенной группе. «Ты виновен в соответствии с историко-политическим обвинением» против «ты являешься врагом по своей природе» — вот различие, которое Жижек считает принципиальным.

Наслаждение властью и Холокост

В своей книге философ на всю катушку пользуется лакановским словарем — без этого Жижек не был бы Жижеком. Власть, по его мысли, держится не только на приказе и страхе — она предлагает субъекту чувство принадлежности, образ исторической миссии, возможность быть «правильным», коллективную идентичность, разрешение ненавидеть врага, обещание участия в великом событии. Человек может поддерживать репрессивный порядок не только потому, что боится наказания, — он может быть вовлечен в него эмоционально и символически.

Ключевое понятие в этом блоке — jouissance, лакановское наслаждение, связанное с избытком, нарушением, болью и жертвоприношением. В отличие от обычного удовольствия, это всегда трансгрессивное наслаждение на границе допустимого. Идеология обещает не простое счастье, а особый вид наслаждения — от дисциплины, жертвы, коллективной борьбы и разоблачения врага. Тоталитарная власть не просто заставляет людей подчиняться — она организует их желания. Надо сказать, что в этом анализ Жижека отличается от того представления о тоталитаризме, которое прежде доминировало в критической мысли. Его показывали как исключительно внешнее насилие над пассивными жертвами.

Одна из центральных тем книги — Холокост. Жижек выступает против превращения его в событие, которое якобы нельзя связывать с политической теорией, идеологией и социальной историей. Он не отрицает уникальности преступления, его возражение направлено против другого: против превращения Холокоста в абсолютное зло, которое нельзя объяснять. По его мысли, если объявить Холокост необъяснимым, мы рискуем прекратить исследование его причин, вынести его за пределы истории, заменить анализ моральным ритуалом и использовать память о нем для политического самоподтверждения. Этот тезис перекликается с предыдущим, с тем, что «тоталитаризм» — удобная дискуссионная «затычка». Жижек считает, что Холокост необходимо одновременно помнить как конкретное преступление и анализировать в его историческом и политическом контексте — не превращая в универсальный аргумент против всякой радикальной политики и не используя как средство уравнять любые формы революционного или антикапиталистического действия с нацизмом. 

То же касается концентрационных лагерей: Жижек критикует подход, при котором лагерь становится универсальным символом, стирающим различия между режимами. Лагерь действительно может быть предельной формой исключения человека из правового пространства, но конкретные лагерные системы различались целями, административной логикой, отношением к труду, ролью уничтожения, образом врага. Для нацистского лагеря уничтожение определенных групп становилось самостоятельной целью; советская лагерная система переплетала террор, принудительный труд, наказание и экономическое использование заключенных иначе. Это не отменяет преступлений советской системы — но сопоставление, по Жижеку, должно объяснять различия, а не только закреплять моральную эквивалентность. 

Досадная ошибка Жижека (спасибо переводчикам, что оставили ее нетронутой) — когда он называет советские лагеря «ГУЛАГами» (что неверно, ГУЛАГ — главное управление лагерей) — выдает в нем внешнего аналитика, не погруженного в проблематику вопроса. Но Жижеку можно простить даже это.

Либерализм без маски

Свою книгу философ направил не только против правых антикоммунистов — он критикует и взгляд на либеральную демократию как на естественный конец политического развития. После 1989 года в массовом сознании сформировалась такая логика: коммунизм проиграл, либеральная демократия победила, следовательно, альтернатив больше нет, любые попытки радикально изменить систему подозрительны — а подозрительные идеи можно объединить под ярлыком «тоталитаризм». Так понятие начинает защищать не столько демократические свободы, сколько статус-кво.

Жижек особенно возражает против идеи, будто либеральный порядок противоположен всякой форме системного насилия. Либеральные общества могут сохранять выборы, частную жизнь и формальные права, но одновременно производить экономическое исключение, социальную невидимость, структурное неравенство, зависимость человека от анонимных рыночных механизмов. Это не делает либеральную демократию тождественной нацистскому или сталинскому режиму — Жижек не утверждает простого равенства. Его тезис тоньше: нельзя объявлять либеральный порядок абсолютной противоположностью тоталитаризма и тем самым исключать анализ присущих ему механизмов принуждения. Идеология, по Жижеку, особенно сильна тогда, когда кажется нейтральной: фраза «так устроен мир» выполняет ту же функцию, что и официальная догма, — нормализует исторически созданные порядки и превращает альтернативу в фантазию.

Отсюда и его критика мультикультурализма — не культурного многообразия как такового, а особого либерального способа его представления. Либеральный наблюдатель может демонстрировать уважение ко всем культурам, но при этом не вмешиваться в социальные причины конфликтов, сохранять экономическую дистанцию, рассматривать чужие традиции как экзотические объекты. Такой мультикультурализм может стать «расизмом без расизма»: различия признаются, но группы удерживаются на дистанции, лишаясь общего политического пространства. Жижек настаивает: политика освобождения должна сохранять универсальное измерение, она должна признавать, что та или иная несправедливость касается не только одной группы, а социальный конфликт нельзя полностью заменить управлением различиями.

Что в итоге

Книгу Жижека все-таки не хочется сухо сводить к положению о том, что нацизм и сталинизм нельзя анализировать как две версии одной абстрактной сущности и что понятие «тоталитаризм» имеет собственную политическую историю и не является нейтральным инструментом. Это становится ясно с первых страниц. Но гораздо интереснее способ, которым философ приходит к этой мысли — поступательно объясняя, как после холодной войны понятие «тоталитаризм» стало служить защите либерального статус-кво, а осуждение сталинизма и нацизма стало заменять исследование их различий, причин и механизмов.

Важно помнить, что Жижек защищает не сталинизм, а право на радикальное политическое мышление после сталинизма. Он хочет отделить идею коммунистической эмансипации от ее исторического воплощения в репрессивном государстве — хотя делает это намеренно резким, неоднозначным и иногда рискованным способом. Автор тонко и в то же время достаточно прямо спрашивает нас, почему одни режимы объединяются под одной категорией, кто получает выгоду от такого объединения и почему моральное осуждение так легко заменяет историческое объяснение. Да, Жижек порой перегибает с провокативностью — например, подменяет историческую доказательность парадоксом.

Но в этом сила этой книги и самого Жижека — он неустанно призывает нас мыслить. Поэтому не стоит воспринимать «Кто-то сказал „тоталитаризм“?» как обыкновенное исследование тоталитарных режимов. Это все-таки своего рода атака на либеральный способ говорить о них — но в философской обертке. И речь в книге идет даже не столько о сталинизме и нацизме, сколько о политической ситуации, в которой слово «тоталитаризм» используется для того, чтобы объявить определенные вопросы уже решенными. Как и четверть века назад, Жижек прав в главном: прежде чем произнести слово, стоит задуматься, о чем именно оно позволяет нам не думать.