Пингвин и кот недоуменно смотрели: книги недели

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Анастасия Жичкина. Ну что с того, что я там был: путеводитель по комплексному посттравматическому стрессовому расстройству. М.: ИП Ефимов К. Ю., 2026. Содержание

Название — строчка из известного стихотворения Юрия Левитанского, но если у него речь шла о войне и памяти, которая не отпускает, то Анастасия Жичкина пишет о том, что память вполне может не отпускать и так, безо всякой войны. Перед нами, по утверждению автора, первая книга о КПТСР на русском языке. Сам диагноз попал в международную классификацию болезней только в 2019-м, хотя ввести его туда предлагали начиная с 1990-х, и этот четвертьвековой зазор между клинической реальностью и бюрократическими формальностями многое говорит о судьбах тех, кому посвящена книга. Жичкина — социальный психолог и пишет, судя по всему, в том числе о собственном опыте, но безо всякого надрыва. Главное в ее подходе: КПТСР предполагает не единичную катастрофу, а серию событий, каждое из которых по отдельности кажется терпимым, поэтому человек с таким расстройством для окружающих — пострадавший от неизвестно чего, а значит, непострадавший. Существо проблемы автор лапидарно формулирует, переиначив формулу «то, что нас не убивает, делает нас сильнее» следующим образом: все то, что нас не убивает, не убивает нас — и только. Оказывается, распространенность этого заболевания среди населения может доходить до 15% — дикая цифра, если вдуматься, поэтому подобного рода литература необходима очень многим; в книге цитируется творчество разных любимцев либеральной аудитории, но искать в этом признаки утешительной мотивационной психологии не стоит, автор ведет разговор по существу.

«Очень частый признак комплексной травмы — ощущение своего отличия от других или своей плохости.

Я отличаюсь от людей в самой своей сути. Как будто я не совсем человек — нечеловеческая идентичность является одним из признаков комплексной травмы, пишет Джудит Герман.

Чувство пустоты внутри.

Меня как будто нет. Нет какого-то настоящего меня. Я являюсь копией многих понравившихся мне людей. Или: я просто показываю им то, что они хотят увидеть.

Дыра в груди, которая ощущается почти физически.

Как будто я умер. «Руки мои — что хворост в сыром лесу, ноги мои — что пни у засохшей речки».

Сгнившая плоть, в которой ползают черви».

Карло Гинзбург. Сыр и черви. Картина мира одного мельника жившего в XVI веке. М.: Азбука, 2026. Перевод с итальянского Михаила Андреева и Яны Богдановой. Содержание

Долгожданное переиздание знаковой работы Карло Гинзбурга, впервые увидевшей свет на русском языке в 2000 году в издательстве РОССПЭН. Книгу принято считать новаторской: долгое время профессионалов и любителей истории интересовали большие личности и политические события. Однако во второй половине XX века фокус интереса смещается на «простых людей» и устройство повседневности. Исследование «Сыр и черви», посвященное народной культуре позднего итальянского Средневековья, многими воспринимается как образцовый пример этого смещения. 

Гинзбург расследует взгляды и представления некоего зажиточного мельника Доменико Сканделлы по прозвищу Меноккио, жившего в регионе Фриули, к северо-востоку от Венеции. Для этого историк, подобно детективу, погружается в материалы инквизиционного суда по делу этой личности, чьи убеждения были неоднократно признаны еретическими (обращение к не самым очевидным источникам — фирменный прием микроисториков). Так, в частности, Меноккио полагал, что мир можно уподобить сыру, и в нынешнее сырное состояние его привели ангелы, которые, подобно червям, завелись во вселенском молоке. 

Любовно написанное (а что если история — это и есть любовь ко всем, кто когда-либо жил?) и мастерски беллетризованное повествование приоткрывает дверь в мир незнакомых Средних веков. Оказывается, что представители простого народа могли увлеченно собирать книги (в коллекции Меноккио был даже Коран!) и иметь необычно широкий кругозор, инквизиция была относительно гуманной, так называемые предрассудки и суеверия способны служить самостоятельным предметом изучения, а из второстепенных документов можно вытянуть уйму самых существенных деталей.

«Бог как отец и хозяин, который „всем заправляет“, Христос как человек, евангелие — произведение ленивых попов и монахов, равенство всех религий. Итак, несмотря на судебный процесс, унизительное отречение, тюрьму, публичное покаяние Меноккио вернулся к прежним своим мыслям, от которых, по видимости, он в душе никогда не отказывался».

Перри Андерсон. Спектр. От правых до левых в мире идей. М.: Издательский дом Высшей школы экономики, 2026. Перевод с английского Дмитрий Кралечкина. Содержание. Фрагмент

Перед нами сборник эссе, написанных главным образом в The London Review of Books и New Left Review в 1992–2005 годах. Сам автор, англо-американский историки и социолог, определяет замысел книги как движение «справа налево» по интеллектуальному ландшафту XX века — от консервативных и либеральных мыслителей к фигурам левой мысли. Существенно, что Андерсон предпринимает попытку показать, как устроен мир идей, из «точки поражения», т. е. когда социалистический проект потерпел во всемирных масштабах крах. Поскольку с момента публикации книги в 2005 году оснований для левого оптимизма не сказать что прибавилось и книга менее актуальной не стала.

Один из козырей «Спектра» заключается в систематичности. Интеллектуальные биографии складываются в групповой портрет: правые теоретики, либеральные философы и левые историки предстают не в качестве изолированных субъектов, а как участники единой конфигурации послевоенной мысли.

При этом надо понимать, что в условиях, когда сигнализировать в социальных сетях о принадлежности к правильному лагерю важнее, чем собственно думать, «Спектр» предлагает нечто противоположное — разговор на низких оборотах с непривычным уважением к идейным противникам. И самое интересное возникает на полях собственно политики — например, когда Андерсон сталкивает Маркеса и Льосу и обнаруживает укорененный в судьбах конфликт мировоззрений внутри разных подвидов модернистского романа.

«Когда Варгас Льоса женился на своей тете (что характерно, семья была боливийской и наполовину оторванной от корней), его отец, помахав револьвером, сообщил об этом в полицию в Лиме и угрожал выпустить в него пять пуль, как в бешеного пса. На Гарсию Маркеса, пойманного на месте преступления с черной женой полицейского в каком-то захолустье, тоже наставили пистолет и сказали: „Постельные неурядицы решаются с помощью свинца“. Но оскорбленный сержант, унизив испуганного мальчишку, отпустил его в знак благодарности за оказанную его отцом медицинскую помощь, а когда они позже встретились, то вместе выпили. Эти две сцены, каждая из которых представляет собой яркий образец театрального мачизма, по-своему говорят о разных обществах».

Никита Кузнецов. Корабельные коты. От «исчадий ада» до воинов-орденоносцев. М.: Паулсен, 2026. Содержание

Замечательная книга для тех, кто любит кошек, которую необходимо прочитать всем, кто кошек по каким-то причинам не любит. Массовая культура навязала стереотип о том, что эти прекрасные животные, в отличие, например, от собак, не способны становиться полноценными соучастниками человеческой жизнедеятельности и в лучшем случае обладают исключительно эстетической ценностью.

Убедиться в обратном предлагает историк флота, полярник, многократный участник арктических экспедиций Никита Кузнецов, собравший огромную коллекцию историй про кошек, которые становились, вольно или невольно, членами экипажей как военных, так и гражданских кораблей. Некоторые из этих историй трогательные, некоторые — забавные, некоторые — печальные, а есть и прямо-таки душераздирающие. 

Например, помимо хорошо известного во всем мире Саймона — единственного кота, награжденного (посмертно) воинской медалью Марии Дикин, — здесь можно прочитать про Нансена, сопровождавшего команду Руаля Амундсена в антарктической экспедиции на пароходе «Бельжика». Долгие и тяжелые месяцы он утешал моряков своим присутствием, но, к несчастью, с наступлением полярной ночи впал в депрессию и умер. Вот как этот случай описывает участник экспедиции Фредерик Кук:

«Котенок чувствовал себя не в своей тарелке, хотя раньше он был доволен всеобщим вниманием и лаской. Почти месяц он пребывал в каком-то оцепенении, очень мало ел и много спал. Если мы пытались его разбудить, он становился злым. Мы время от времени приводили на борт пингвина, надеясь, что он подружится с Нансеном и вновь вызовет у него интерес к жизни. Но пингвин и кот лишь недоуменно смотрели друг на друга из разных углов каюты».  

Книга Кузнецова написана с искреннейшей любовью к животным и морю, но при этом избавлена от свойства, которым часто грешит подобная литература, — излишней сентиментальности и романтизации явлений в действительности неприглядных. Так что подойдет она читателям всех возрастов, кроме все же самых юных. 

Кевин Бирмингем. Самая опасная книга. Как «Улисс» Джойса навсегда изменил литературу. М.: Альпина нон-фикшн, 2026. Перевод с английского Александры Глебовской. Содержание

То, что «Улисс» — великий роман, ясно каждому, отрицать это могут разве что с целью произвести впечатление на любителей художественного ревизионизма. Но вот вопрос: а почему он, собственно, великий? Потому что он очень сложный? Едва ли это безусловное достоинство для литературного произведения. Потому что он чрезвычайно оригинален? Если вдуматься, оригинален, но ведь состоит, по сути, просто из всех уже известных на тот момент модернистских приемов, выкрученных до предела. 

Филолог Кевин Бирмингем считает, что за сто с лишним лет, прошедших с первой книжной публикации «Улисса», специалисты по Джойсу проделали грандиозную работу по погребению истинного значения этого романа под циклопическими слоями комментариев, интерпретаций и прочих исследований. По мнению Бирмингема, бессмертие главному роману XX века обеспечило то, насколько его автор презрел и критиков, и читателей, и книготорговцев, и, главное, цензоров ради того, чтобы сотворить вещь, без малейшего компромисса описывающую изменившийся до неузнаваемости мир. 

Настолько бескомпромиссным этот роман не стал бы, уверен Бирмингем, если бы его автор не был столь же бескомпромиссен по отношению к себе и окружающим; если бы он растратил свой дар на богатство и славу, а не предпочел почти всю жизнь просуществовать в болезнях и нужде ради подлинного обновленного искусства. «Самая опасная книга» — хроника того, как Джойс пришел к «Улиссу», как над ним трудился и как за него расплачивался: травлей, личными несчастьями, судами, на которых, как показала история, гений победил в тяжбе против ханжества и скудоумия. Увы, последние на наших глазах все чаще вызываются взять реванш. Но это уже совсем, как говорится, другая история. 

«Вулф, подобно Элиоту и Паунду, постепенно продиралась сквозь все ветвления „Улисса“. Через несколько месяцев она вернулась к работе над рассказом, который писала, пока читала Джойса, и рассказ стал разрастаться в роман. Она поняла, что может ставить перед собой более честолюбивые цели, что ей по силам работать с „дешевкой“-реальностью и „основными вещами“ жизни, даже если эти вещи невозможно приукрасить. Два года спустя, в 1924‑м, она закончила книгу, в которой описан внутренний мир трех персонажей, а действие происходит в Лондоне на протяжении одного дня. Она хотела назвать ее „Часы“. В результате остановилась на „Миссис Дэллоуэй“».