Перспектива зачать чудовище: книги недели

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ и их аналогов причиняет вред здоровью, их незаконный оборот запрещен и влечет установленную законодательством ответственность. Информация о наркотических средствах, психотропных веществах и их аналогах носит исключительно информационный характер и не является пропагандой их употребления.

Николай Вахтин. Язык, или Главная загадка человечества. СПб.: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2026. Содержание

Все мы пользуемся языком, хотя эта вещь максимально непроста и загадочна. Как ребенок за считаные годы осваивает систему жуткой сложности? Почему эта система есть только у людей? Что происходит между мыслью одного человека и мыслью другого, когда первый открывает рот и производит колебания воздуха? Вокруг таких вопросов Николай Вахтин собирает свою небольшую книгу из серии «Азбука понятий».

Книга делится на три блока. Первый посвящен тому, как лингвисты представляют устройство языка. Второй касается его использования. Третий же рассматривает вопросы возникновения языка, т. е. того странного эволюционного события, в результате которого система сигналов превратилась в сугубо человеческую способность свободно обращаться с символами.

Ближе к финалу Вахтин фокусируется на вещи столь привычной, что ее таинственность обычно не замечают. Значения в головах двух людей нельзя сверить напрямую, язык соткан из неоднозначностей, любой слушатель постоянно достраивает намерения говорящего по контексту и собственным догадкам — словом, тут на каждому шагу черт ногу сломит, однако каким-то образом нам удается понять друг друга. Не очень, кстати говоря, понятно как — отсюда и название книги.

«…чтобы есть мясо там, где оно лежит, его нужно защищать от других претендентов, в том числе и от крупных хищников. Делать это наши предки научились порядка двух миллионов лет назад: значит, у них появились какие-то средства, помогавшие обеспечить коллективные действия и противостоять крупным животным.

Бикертон считает, что таким средством было появление у них «сигналов рекрутинга», поскольку эти сигналы позволяли быстро созвать к найденной туше большое число соплеменников, а численность помогала отбиваться от хищников, и не только камнями и палками, но и громкими криками в унисон. Это последнее только кажется смешным: на самом деле умение громко кричать — и не просто кричать, а кричать целенаправленно, кричать вместе, то есть сознательно подавать некие сигналы, — дает существенное преимущество. Эти два типа сознательно и целенаправленно подаваемых сигналов <…> и стали теми «точками роста», из которых два миллиона лет назад начал развиваться человеческий язык».

Жорж Дюби. Рыцарь, женщина и священник. История брака в средневековой Франции. М.: АСТ, 2026. Перевод с французского Д. Голованенко. Содержание

Крупный медиевист из школы Анналов Жорж Дюби называл брак «замковым камнем» социальной структуры: для него понять, как рыцарь брал себе жену, означало подобраться к устройству феодального общества вообще. Собственно, ответу на этот вопрос посвящена книга «Рыцарь, женщина и священник».

Как показывает Дюби через вереницу семейных кейсов французской знати, европейский брак в той форме, в которой он просуществовал несколько веков, возник в результате взаимной притирки двух логик, двух порядков. Для аристократов важнее всего было продолжить благородный род, сохранить и преумножить владенья. Церковь же стремилась ограничить разводы, навязать нравственный долг супругам, наделить брак сакральным смыслом. К началу XIII века церковная доктрина и родовая практика внезапно взаимно приспосабливаются, и для исследователя в этом приспособлении проявляются симптомы глубоких трансформаций общества в целом.

Отдельный интерес представляют материал и метод. Значительная часть имеющихся в распоряжении историков свидетельств оставлена священниками, т. е. мужчинами, которые (по меньшей мере формально) соблюдали целибат и имели свою программу обустройства чужой сексуальной жизни. Чтобы учесть эту особенность, Дюби читает источники как бы наискосок, стремясь реконструировать общепринятую практику через анализ запретов, норму — через осуждение и т. д. В конечном счете с методологической точки зрения здесь оказываются важнее всего конфликт, момент поломки, когда наружу выходят правила, которые подразумеваются, но далеко не всегда фиксируются.

«В христианстве прочно укоренилась мысль: секс есть источник зла. Именно ею руководствовались главы латинской Церкви, устанавливая с самых ранних пор такое количество соответствующих запретов. Наказание за нарушение этих запретов не могло заключаться ни в чем ином, как в отказе от плотской связи. Покаяние — то особое состояние, в которое были введены в Париже в 1105 г. Филипп I и Бертрада, стоя босыми перед прелатами, — налагало на них в первую очередь обязанность воздерживаться. Призывы воздерживаться звучали не только в адрес серьезных грешников, на которых было наложено покаяние: их слышали все супруги, которых к тому же пугали перспективой зачать от неурочной связи чудовище или в лучшем случае хилого ребенка».

Люк Дитрих. Счастье печальных. Тель-Авив: Издательство книжного магазина «Бабель», 2026. Перевод с французского Алексея Воинова. Содержание

Жизнь французского писателя Рауля-Жака Дитриха, более известного как Люк Дитрих, уместилась в тридцать один год: родился он накануне Первой мировой войны и умер незадолго до окончания Второй от последствий легкого ранения, оказавшегося смертельным. 

«Счастье печальных» 1935 года — первый и самый успешный роман Дитриха, за который он был номинирован на Гонкуровскую премию и стал считаться одним из самых многообещающих авторов своего поколения. Фабула его проста: книга посвящена скитаниям и взрослению ребенка, которого семья сослала в лечебницу-приют концлагерного типа. От его лица и ведется дальнейшее повествование, скупое на выразительные средства и богатое на содержание, извлекаемое рассказчиком из любой вроде бы случайной мелочи или ситуации. 

Интонационно «Счастье печальных» предвосхищает некоторые кинематографические находки режиссеров французской «новой волны» и итальянского неореализма, которых также волновали своего рода неавтобиографическая автобиографичность и бесприютность отдельно взятого человека как неустроенность всего бытия. 

«В окнах был виден разрушенный дом, в котором давно уж никто не жил, и тем не менее он был возлюблен Богом, и птицы, и облака им были возлюблены, и здесь, у нас, пол и пыль под ногами, и мы сами, мы сами — пыль, но пыль эта была возлюблена Богом.

„Ты годишься только на то, чтобы любить актрис“, — говорил мне Филипп. И да, в самом деле, я по-прежнему любил Мален, в том числе потому, что имя у нее было скорбное.

Каждый раз, когда я читал, что какую-нибудь женщину ранили или заточили в темницу, другую отправили на костер, третьей же отрубили голову, я подолгу испытывал в своем сердце печаль, которая была мне поистине дорога».

Прозаический дебют Дитриха создан под сильным влиянием Ланцы дель Васто — старшего товарища и лучшего друга писателя, ученика Махатмы Ганди, пацифиста, политического активиста, борца за мир и по совместительству мистика. Изначально дель Васто даже указывался как соавтор произведения, но его имени по настоянию издателя не оказалось на титуле.  

Майкл Пемброк. Шелк. Серебро. Порох. Торговля с Китаем, которая изменила историю. М.: КоЛибри, 2026. Перевод с английского Евгения Поникарова. Содержание. Фрагмент

Это сейчас Китай не сходит с главных страниц новостных сайтов, являясь одновременно источником восхищения перед экономическим, технологическим и своего рода социальным прогрессом и в то же время источником непрерывной тревоги — временами фантомной, временами ощущаемой как весьма реальная. В прошлом же этот край был для западного человека, как в принципе и все за пределами Старого Света, источником чарующих мифов, постижения радикальной инаковости и, конечно же, ресурсов — культурных и торговых. 

Последнему пункту, решительно доминирующему над остальными, и посвящена не особо большая для такой широкой темы, но все же информативная книга Майкла Пемброка — австралийского историка, юриста и путешественника, специализирующегося на азиатском регионе. На страницах «Шелка. Серебра. Пороха» он прослеживает путь отношений европейской цивилизации с китайской, которые «начались с изумления, а завершились войной и кровопролитием». На отрезке между двумя этими точками уместилась беспощадная и крайне циничная эксплуатация восточной страны и ее населения.  

Особое внимание Пемброк уделяет до сих пор крайне болезненному вопросу опиумных войн, в ходе которых британцы спровоцировали в Китае эпидемию наркопотребления, приведшую к экономическому истощению страны, а затем и к прямому силовому вторжению. Заключительные главы рассказывают, что случилось после английского вмешательства: восстание боксеров, революция, крах империи, рождение совсем нового Китая, с которым теперь уже непонятно, что делать, но по-прежнему очень хочется.

«Основу наркоторговли составляли векселя: их выписывали торговцам опиумом, приобретали на лондонском вексельном рынке и акцептовали в британских торговых банках; они „поддерживали движение мировой экономики“. Британцы оплачивали ими американский хлопок, американцы — китайский чай, кантонские дельцы — британский опиум. Лондонские векселя стали настолько важным механизмом финансирования опиумных сделок, что торговлю опиумом „нельзя было искоренить, не нанеся серьезного вреда мировой торговле“. И подобно сложным современным долговым инструментам, они зажили собственной жизнью, породив систему фиктивного кредита, где „не векселя выписывали, потому что продавались товары, а товары продавали для того, чтобы выписать векселя, дисконтировать их и превратить в деньги“».

Евгений Акулов. Время, в котором живут. Воспоминания. М.: Издательство ГИТИС, 2026. Содержание

Евгений Акулов (1905–1996) — дирижер, педагог и один из тех людей, через чью биографию можно проследить историю русского музыкального театра первой половины XX века. Он учился у Елены Гнесиной, в 1930-е работал в Большом театре под руководством Николая Голованова, в 1938 году пришел к Немировичу-Данченко и вскоре стал главным дирижером его Музыкального театра, а позже сделался преподавателем ГИТИСа, издательство которого и выпустило теперь хранившиеся в архиве акуловские мемуары.

Для сегодняшнего читателя Акулов интересен прежде всего как свидетель: он находился рядом с людьми, которых теперь знают по учебникам, причем видел их не на юбилеях, а за работой. Рейнгольд Глиэр приходит на урок уставшим и с перекошенным галстуком, молодой Хачатурян проверяет билеты пришедших на концерт, Гнесина после короткого экзамена пишет на анкете Акулова: «Очень одарен. Платить не может». Немирович-Данченко обсуждает с ним будущий спектакль, Николай Голованов гоняет певцов на репетициях. Из таких сцен постепенно складывается увиденная изнутри история советского музыкального театра — со всеми его профессиональными особенностями, противоречиями и суровой театральной повседневностью.

Театральными делами книга не ограничивается и захватывает более широкий контекст: Акулов родился в 1905 году и прошел, как положено, через всевозможные кошмары с перемещениями непонятно куда, эвакуацией в товарном вагоне, голодом и так далее. Он хорошо помнит бытовые подробности и пересказывает немало забавных случаев, исторические события у него редко становятся поводом порассуждать о времени и о себе, гораздо чаще речь идет просто о конкретных обстоятельствах, а среди историй попадаются по-настоящему нелепые — например, о том, как во время гастролей в городе Одоеве все концертные афиши были съедены козами:

«„А разве, — спросили мы, — козы едят у вас афиши?“ „Да, им нравится мучной клейстер“, — ответствовал кассир. Тогда мы попросили объяснить, каким же образом жителей этого славного города оповещают о приезде артистов, и узнали, что существует особый, освященный временем способ извлечения публики из домов на предмет проведения культурных мероприятий.

„Нужно, — сказал умудренный опытом кассир, — нанять местный духовой оркестр. И как только он заиграет в саду, граждане появятся“».

На наш вкус, воспоминания Акулова хороши тем, что дают взгляд не знаменитости первого ряда, вынужденной десятилетиями рассказывать что положено и как положено, а профессионала, оказавшегося внутри нескольких очень разных культурных миров и сохранившего массу подробностей о том, как они на самом деле были устроены.