Перенасыщенный раствор писателя-пешехода

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Владимир Березин. Небудущее. СПб.: Азбука, 2026

И снова Владимир Березин радует читателей сборником рассказов, который в выходных данных зачем-то называют романом. Ну или романом, неотличимым от сборника рассказов: ходит как утка, плавает как утка, крякает как утка, все характерные признаки налицо. В общем, произведением особого жанра, который в современной русской литературе, кажется, только один Березин и практикует — зато бойко и с огоньком.

Автор этой книги вообще мастер сбивать с толку и водить за нос. Взять хотя бы название. Слово «Небудущее» эффектно смотрится на обложке, но, что оно означает, — тайна веков, загадка природы. В аннотации нас уверяют, что в языках австралийских племен и народов Крайнего Севера есть такое грамматическое время, но это скорее фокус, трюк для отвода глаз. На самом деле название можно истолковать двояко: «небудущее» — история о том, чего не будет никогда; или «небудущее» не будущее, а настоящее или, например, прошлое. Оба варианта одинаково хорошо подходят для этого сборника, составленного отчасти из постапокалиптики, утопий, дистопий, а отчасти — из рассказов реалистических, мистических, абсурдистских и т. п., никак не связанных со «сценариями будущего».

Давным-давно, три жизни назад, Владимир Березин любил представляться как «писатель-пешеход» — подчеркивая тем самым свое, дипломатично выражаясь, скептическое отношение к статусу «писателя-фантаста». Что, однако, не мешало ему регулярно участвовать в жанровых конкурсах и печататься в тематических антологиях. Некоторые рассказы из этих проектов перекочевали и на страницы новой книги. Техника, которую применяет в этих историях автор, в чем-то сродни методу свободных ассоциаций: берем яркий образ, многозначительный символ, выразительную метафору и вокруг нее выстраиваем целый фантастический мир. Или скорее погружаем эту метафору в перенасыщенный раствор фантастики — и ждем, пока мир выкристаллизуется сам собой. Гамельнский Крысолов с непроницаемым лицом Будды и в островерхой монгольской шапочке уводит крыс с корабля, покинутого командой и семь лет дрейфовавшего в океане, — манит неведомо куда и неведомо зачем. Традиционная схватка сказочных богатырей с драконом превращается в битву железных механических зверей на руинах разрушенной цивилизации. Электронный призрак, запутавшийся во Всемирной Паутине, мечтает об окончательном упокоении, а осужденный преступник ищет спасения от самого страшного приговора в мире будущего, «года без электричества»: стоит ему приблизиться, рядом тут же гаснут лампы, перестают работать бытовые приборы, замирают колонии наноботов, а сограждане гонят прочь страшного человека, несущего с собой (и в себе) тьму… Этого уже достаточно, чтобы сюжет сложился, текст заработал. Декорации можно показать схематично, без конкретики, крупными штрихами. Например, добавить несколько повторяющихся рефренов, маркеров будущего: Большую Войну, эпидемию, Третий Рим, нефтегазовую Трубу, разумеется, какое же без нее «прекрасное далёко». «Самый крепкий миф — это миф недосказанный, — говорит один из героев „Небудущего“. — Толпа всегда додумывает мистические объяснения лучше любого автора, нужно только дать ей возможность». Это относится и к рассказам сборника — с  той только разницей, что тут можно обойтись и без коллективного разума толпы: все уже хранится в подсознании читателей фантастики, чтобы запустить процесс, надо только подобрать точные слова и нажать на правильные кнопки, а это Березин умеет виртуозно.

Впрочем, далеко не все истории, собранные под этой обложкой, имеют отношение к будущему, возможному или невероятному. Так же как в книге «СНТ» — к загородным дачам, а в «Пентаграмме Осоавиахима» — к Советскому Союзу с его тяжеловесной пожухшей мистикой. Часто действие разворачивается совсем в других временах и пространствах. Современные московские колдуны, умело скрывающиеся среди простых обывателей, преследуют и беспощадно карают похитителей единорогов; молодой врач-психиатр, распределенный в клинику неподалеку от Ленинграда, от скуки и из праздного любопытства учится читать письмена Бога; престарелый московский теплофизик благодаря удивительному стечению обстоятельств предотвращает резкий скачок энтропии и преждевременную тепловую смерть Вселенной; мальчик Павлик с идеальным музыкальным слухом во время Олимпиады-84 выслушивает глубокомысленные сентенции бессмертного властелина мира о порядке и свободе и делает свои выводы.

И конечно, над всем этим свободно парит Раевский, вечный резонер, любимый сквозной персонаж и альтер эго автора: бродит по Москве в поисках затерянного офиса турфирмы, скучает в монгольских степях вместе с австралийскими туристами, перегоняет японскую иномарку из девяностых в нулевые. Появляется Раевский не в каждом рассказе, и даже не в каждом втором, но именно эта фигура объединяет книги Владимира Березина последних лет в один огромный, сложный, запутанный гипертекст. Ну а темп и ритм «Небудущему» задают бесконечные разговоры — дорожные, застольные, семейные, без конца и края, перетекающие друг в друга, перемежающиеся байками и воспоминаниями, ироничными оммажами и раскавыченными цитатами, зачастую обрывающиеся на полуслове или постепенно затухающие от общей усталости собеседников.

И все же главная проблема с рассказами Березина в том, что их слишком много. Не успеваешь толком разобраться, обдумать, посмаковать, как оно того заслуживает, — следующие тексты уже подпирают. Так что иной раз приходится глотать не разжевывая, а это не способствует здоровому пищеварению. Результат вполне предсказуем. Несмотря на то что с 2024 года у Владимира Березина вышло четыре свежие книги (а две старые переизданы в новых редакциях, с дополнениями и исправлениями), наши книжные обозреватели о них почти не пишут — точнее, отзываются до обидного редко и скупо. При всей узнаваемости авторского почерка, непонятно, с кем сопоставить Березина, на какую условную полку запихнуть. Можно вспомнить Сергея Довлатова и Харлана Эллисона, Роберта Шекли и Варлама Шаламова, Хорхе Луиса Борхеса и Сигизмунда Кржижановского, раннего Виктора Пелевина и позднего Р. А. Лафферти, — но связь скорее ассоциативная, знак равенства не поставишь. Материал сложный, неподатливый, скорее для солидной литературоведческой монографии страниц на триста, чем для оперативного рецензирования.

И такая монография, не сомневаюсь, будет написана. Но когда-нибудь потом, в далеком светлом будущем, когда, как пророчит Березин, литература вновь станет важнейшим из искусств, а на каждой площади Третьего Рима вознесутся ростовые статуи великого русского ученого Дитмара Эльяшевича Розенталя.

Вот тогда и заживем.