«Ныне положение на востоке угрожающее»

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Ло Маодэн. Сказ о походе Чжэн Хэ в Западный океан. Т. 1–3. М.: Шанс, 2023. Перевод с китайского Нины Боревской 

Издательство «Шанс» опубликовало первый в мире полный перевод средневекового китайского романа «Сказ о хождении дворцового евнуха Саньбао в Западный океан». Переводчица Н. Е. Боревская работала над ним несколько десятилетий. Перевод точен, тщательно отделан, сопровождается подробными пояснениями и занимает три толстых, изящно оформленных тома. Описанная в них экспедиция — единственная в своем роде за всю историю Китая — была организована в начале XV века императором минской династии Юнлэ. Написал роман спустя полтора столетия литератор Ло Маодэн.

Сразу вспоминаются начавшиеся тогда же дальние морские плавания португальцев и испанцев. Но какая разница в намерениях европейцев, устремлявшихся на Восток, и китайцев, которым приказали добраться до западного края земли! Европейцы искали чужое — пряности, сокровища, чудеса — и создавали свои колонии. Китайцы показывали себя и мечтали вернуться домой. Уже даосский патриарх Лао-цзы, заслуживающий звания первопроходца Шелкового пути, по преданию, уехал из Китая, чтобы проповедовать в Индии, не забыв оставить на родине сразу две свои могилы (их местные власти «обнаружили» в 50-х годах прошлого века). Флотилии Юнлэ насчитывали десятки огромных кораблей с тысячами воинов на борту, и их предводители требовали от аборигенов только формальной покорности. Зачем? Есть ответ всем известный, но никому не понятный: потому что китайцы не могут жить без «китайских церемоний». Источники подсказывают более реальный повод: Юнлэ был узурпатором и с маниакальным упорством поднимал свой престиж. В романе дается более пристойное  объяснение: императора убеждают послать флотилию на поиски чудодейственной печати, якобы присвоенной последним правителем предыдущей династии. Тут же выясняется, что найти эту печать не удастся, тем более что ворюга был монгол и убежал не за океан, а в монгольские степи. Но Юнлэ настаивает на исполнении своего приказа. Значит, дело все-таки в китайских церемониях?

«Наша великая династия Мин обновила мир, всем заморским варварам посчастливилось узреть солнце, все они преодолевали горы и моря, даже самые дальние явились ко двору. Просвещенный монарх, похвалив их преданность, повелел евнуху Чжэн Хэ, начальнику Военного приказа Ван Цзиньхуну разнести священный указ — в Южную Индию, Цейлон, горные страны, избороздить моря вдоль и поперек, дойти до Западной Индии, Ормуза, Адена, Мекки, достичь Западного края неба, найти край моря, где кончается мир людей. Прошли более тридцати больших и малых государств, правители и вожди племен ползли на четвереньках на поклон, даже пугливые — и те не посмели отстать. Из них сильных уничтожали, слабых поддерживали. Расчистив морские пути, вернулись с дарами ко двору: яшмой разной, парчой и шерстью, диковинными плодами и ароматами, а также львами, слонами, верблюдами, крысами, хищниками, страусами. Груды драгоценных камней заполнили внутренние покои, превратили их в заморский заповедник. Никогда прежде не слыхивали о столь щедрых дарах… Ныне положение на востоке угрожающее. Это не то, что во времена, когда западные варвары подчинялись порядку! Если невозможно достичь этого, то что можно сделать? Даже ежели появятся такие полководцы как Ван и Чжэн, сможет ли это вызвать энтузиазм властей?»

Пора обозначить глубинные пласты китайского романа о познании мира. Его герои не столько открывают мир, сколько привносят в него заведенный у себя порядок. Эта культурная колонизация сопровождается педантичным описанием мироустройства для нужд имперской администрации, причем в этом описании фантастика до странности легко переплетается с действительностью. Все дело в том, что правителей империи не интересовал мир как он есть, да они и не могли представить какой-то отдельный от них «объективный» мир. Для китайцев внешний мир есть только оборотная сторона сознания, и одно не существует без другого, как не бывает огня без сжигаемого им дерева или зеркала без отражаемых им вещей. Но увидеть мир в зеркале может лишь тот, кто способен к самоосознанию, внутренней рефлексии над собой (не путать с принятой в европейской философии рефлексией над предметами). Усилием прояснения сознания, открытия в опыте внутренней глубины китайский мудрец превращает вещи в надвременные типы (или фиксирует это превращение, вопрос тонкий). В любом случае все в мире существует по своему пределу, а правда есть момент метаморфозы, перехода в инобытие, и чем чудеснее метаморфоза, тем больше в ней… правды. Как хорошо сказал литературный критик Цзинь Шэнтань (XVII в.), «если литература не фантастична, это не литература. А если фантастика не доходит до крайности, это не фантастика». Вещи в Китае не надо было познавать. Их следовало отпустить на волю (перемен) и оприходовать, определить их место в реестрах мироздания. Моменты трансформации вещей, закрепленные в ритуалах, каталогах, классификациях, иерархиях, музыкальных созвучиях, иносказаниях и т. п., образуют пространство вселенской событийности, одновременно природной и культурной, духовной и материальной, небесной и земной. «Небесная сеть неощутимо тонка, но из нее ничего не ускользает» — гласит древнее китайское изречение. Получается, что китайский мудрец бескорыстно открыт миру, как ребенок, не может жить без всего разнообразия слышимого, обоняемого, осязаемого (зрение для него как раз не важно) и одновременно не зависит от «объективной действительности», а полагается на мировую паутину вечносущих типов — можно сказать, увековечивает себя в ней и посредством нее.

Там, где вещи «вмещаются друг в друга» и где «мир спрятан в мире»  (выражения древнего даосского философа Чжуан-цзы), не может быть репрезентации. В нем реальность не выражается и не определяется, а «выписывается» бурлением жизненных метаморфоз, образуя бесконечно утончающийся узор взаимных переходов всего сущего. Мир по-китайски — это кристалл, голограмма, корневище, клубок, где все сущее переносится, преломляется в свою инаковость и где в конце концов исчезает различие между «этим» и «тем».

Исторически, согласно общему строю китайской цивилизации, типизирующее превращение выступало в двух модусах: в виде питаемой фольклором фантастики, которая утверждает экстатическую слитность богов и людей, воочию явленную в храмовых праздниках, и в виде духовно-соматического совершенствования (конфуцианского, буддийского, даосского) окультуривания хаоса в ритуальной иерархии, порождавшей, помимо прочего, так называемую данническую систему в международных отношениях.           

Открытость мировым метаморфозам обусловила необычайную остроту взгляда китайского романиста, богатство его предметного мира, но она же исключила наличие в Китае того, что европейцы сочли бы реалистическим изображением. Китайский космос всеобщего преображения — это место не-сущей и все в себе несущей повсеместной совместности; в нем царствует тот, кто, опустошив свое сознание, вмещает в себя, подобно зеркалу, весь мир. Симулякр — вершина этого псевдореализма. Китайцы называли такой образ вещей «утонченным», «чудесным» и ценили превыше всего. Больше всего им нравилось сознавать, что, «когда все есть, ничего нет, а когда ничего нет, все есть».

Возможно, тут и кроется разгадка странного зачина романа: упорное желание императора отправить экспедицию на поиски несуществующей волшебной печати. В широком смысле игра присутствующего и отсутствующего составляет тайную пружину повествования в романе Ло Маодэна. Царство Будды и мир демонов, видимое и невидимое, сон и явь, жизнь и смерть, блаженство и быт, знание и невежество — все это две грани одного марева жизни. Последняя для китайского автора не подчинена какой-то возвышенной («трансцендентной») цели; она разливается искрящимся океаном типизированных моментов, монументальных нюансов бытия и так обеспечивает свое бессмертие. В этом празднике жизни аскеза оправдывает сама себя, мудрость растворяется в стихии обыденности. Сцепление того и другого уходит в бесконечность как в галерее поставленных друг против друга зеркал, и в этом пространстве взаимных отражений человек обретает свободу играть в мире и с миром, где всегда есть место не столько для подвига, сколько для курьеза вроде жирафа, привезенного игриво смелыми мореходами из Африки. Игра есть, помимо прочего, способ разрешения логически неразрешимых противоречий. И китаец спасается игрой, для него неотличимой от безыскусности жизни.