Нетрадиционный исторический роман

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Павел Муратов. Герои и Героини. Эгерия. Магические рассказы. Предисловие, подготовка текста и примечания Всеволода Зельченко. М.: Носорог, 2026. Содержание. Фрагмент

Павел Павлович Муратов (1881–1950) был «человеком эпохи Возрождения». Его многолетние труды посвящены широкому кругу тем: от древнерусской иконописи и культуры Ренессанса до искусства модернизма и истории Второй мировой войны. Богатое научное и художественное наследие Муратова как искусствоведа, историка, переводчика и эссеиста, однако, до сих пор остается малоисследованным, труднодоступным и почти забытым. В последние десятилетия память о нем поддерживалась кругом специалистов, исследованиями и конференциями, проводимыми международным «Центром Павла Муратова» в Риме. Вышедшая в издательстве «Носорог» книга впервые представляет Муратова как писателя, объединяя его художественную прозу 1910–1920-х годов и сопровождая ее обширным критическим комментарием.

Несмотря на современную малоизвестность, прижизненные публикации его прозы не прошли незамеченными. Ее читателями и комментаторами были Юлий Айхенвальд, Марк Алданов, Нина Берберова, Борис Зайцев, Вячеслав Иванов, Михаил Осоргин, Владислав Ходасевич и многие другие представители Серебряного века и русской эмиграции. К изданию первого сборника рассказов «Герои и героини» Муратов уже приобрел известность искусствоведа, историка и переводчика, прежде всего прославившись как автор «Образов Италии» — трехтомного «художественного путеводителя», который печатается и сегодня. В отличие от него, поздняя проза не была принята столь широко, породив множество споров и критики. Этим она заслуживает еще большего внимания.

В настоящее издание входят три прижизненные книги Муратова: сборники короткой прозы «Герои и героини» (1918), «Магические рассказы» (1922, 1928) и роман «Эгерия» (1922). Они дополняются отдельными сочинениями, которые появлялись и пропадали в запутанной истории изданий и переизданий. Все тексты написаны и опубликованы в период исторических катастроф: с 1916 года, когда писатель служил в Севастопольской крепости во время Первой мировой войны, до 1926-го, после революции, Гражданской войны и эмиграции из России. На таком фоне любой читатель удивится, что проза Муратова почти не содержит следов переломных событий. Современники критиковали его за излишний эстетизм, называли рассказы «бледноватыми», «скучными переводами», «реставрацией старого порядка», считая, что они «незначительны по темам и лишь интересны мастерским плетением повествования, яркими деталями и вообще разрешением чисто эстетических задач».

Собранные сочинения заметно отличаются от русской литературы того времени. Почти все они представляют собой тексты о разных периодах европейской культуры и истории, условно стилизованные под переводной западноевропейский роман. Рубежу 1910–1920-х годов были привычны символические и орнаментальные повести и романы, посвященные катастрофическим событиям войны и революции: тексты Исаака Бабеля, Михаила Зощенко, Бориса Пильняка. Интересно, что Муратов именно их считал эстетами, которые рассказывают о «страшных и по-своему величественных событиях изысканным косноязычием».

Тем не менее Муратов не противоречил традиции русской литературы. Стилизации были излюбленным жанром культуры Серебряного века, поэтому Муратов разделяет общих предшественников с Михаилом Кузминым и Максимилианом Волошиным, а именно Анри де Ренье и Анатоля Франса. Французские писатели вдохновляли современников традиционностью сюжетов, антипсихологичностью, нетенденциозностью, предпочтением исторических фабул. Хотя критики считали, что Муратов «забыл язык русской классики», его проза связана с повышенным интересом Серебряного века к традициям европейской литературы. Более того, и Кузмин, и Муратов сочетали обращение к европейской изящной словесности со стилем пушкинской прозы, на которую открыто ориентировались в те годы. Она отличалась простотой языка, лишенной эстетизма Ренье, и антипсихологизмом и также ориентировалась на европейскую литературу конца XVIII — начала XIX века.

Однако Муратов не был эпигоном французских авторов, и мнения критиков преувеличивали существующее сходство. В отличие от сочинений Ренье, сосредоточенных вокруг любовной интриги на фоне XVII–XVIII веков, рассказы первого сборника Муратова «Герои и героини» написаны в декорациях всей европейской истории: от античности «Леросского змея» до Первой мировой войны «Валькирии» и «Веры Морелли». Между ними расположены крестовые походы, английское и итальянское Возрождение, покорение Испанией Нового Света, наполеоновские войны и восстания XIX века. Все они написаны в едином книжном стиле, не связанном ни с какой конкретной эпохой и тем более далеким от галантного слога Ренье. Повествование почти везде ведется от безличного третьего лица.

Этими чертами Муратов противостоит галантному стилю и орнаментально-модернистской прозе одновременно. Более того, лишь при поверхностном взгляде его простое книжное повествование избегает событий современности. Дистанцируясь от нее, проза Муратова пытается показать отношения личности и истории на фоне широкого европейского контекста. По замечанию Всеволода Зельченко, составителя и комментатора настоящего издания, герои в финале любого рассказа «утрачивают индивидуальные черты», оказываясь «на освещенной софитами исторической сцене».

Однако течение истории никогда не передается речью резонера или автора. Скорее рассказы выполняют роль аллегорий, составленных не только коллизиями и образами, но и особенностями речи и поведения персонажей, рассказчика, автора. Поэтому Муратов, не верящий в существование исторической истины, обращается к жанру фиктивных биографий. Писатель показывает ряд вымышленных сюжетов, зачастую нарушающих события реальной жизни, представляет несколько вариантов одной и той же истории или иронизирует над ее совпадениями, также представляющими альтернативные варианты реальности. Например, спасшийся от морской бури крестоносец Гюи де Пьермонд становится проповедником, смущавшим своими словами войско Анри Валансьенского, императора Латинской империи. После смерти Пьермонда императору рассказывают, что проповедник был лишь неупокоенной душой погибшего рыцаря. Или из другого рассказа: Лонский после участия в польских восстаниях присоединяется добровольцем к армии Франции во время франко-прусской войны, только чтобы оказаться расстрелянным своими же польскими соотечественниками, солдатами Пруссии. 

К иной поэтике Муратов обращается в своей последней книге — «Магические рассказы». Пусть это не было отмечено критикой, но они существенно отличаются от «Героев и героинь». Перед нами по-прежнему стилизации, но теперь повествование ведется преимущественно от первого лица, а новеллистические сюжеты сменяются бессюжетной, или лирической прозой. Соответственно, описанию внешней реальности предпочитается интроспекция, единственно значимыми становятся события внутренней жизни. Зачастую это любовная интрига, которая показана в неоромантическом ключе.

Муратов возвращается к отношениям личности и истории лишь в некоторых рассказах. Но в них писатель нарушает рамки «Героев и героинь», где вымысел всегда существовал в заданных условиях реальных событий. Рассказы «Посланник» и «Проспериды» можно считать новым витком развития сюжетной прозы прошлого. «Проспериды», продолжающие шекспировскую «Бурю», целиком построены на коллизии первоисточника и не связаны с конкретным историческим периодом, представляя аллюзию на большевистскую революцию. Так же действительность XX века лишь обновляет исключительно художественный сюжет о пришествии и изгнании Антихриста в рассказе «Посланник»: князь ада Бельфегор приходит на землю и устанавливает деловые отношения с капиталистическими странами, хотя на самом деле стремится захватить Рим. В отличие от «Героев и героинь», в обоих рассказах вымысел выполняет структурообразующую роль, организуя черты действительности.

В 1922 году между двумя сборниками был выпущен единственный роман Муратова «Эгерия». Его можно рассматривать как промежуточный этап между историческими новеллами «Героев и героинь» и лирической прозой «Магических рассказов». Стоит заметить, что «Эгерия» получила почти исключительное одобрение критиков, считавших ее ответом на катастрофическое время войн и революций.

Как в случае с новеллами, «Эгерия» обращается к разным жанрам европейской литературы. Представляя прежде всего авантюрно-приключенческий роман, она также включает определенные черты романа воспитания и романа о художнике. Основой сюжета становится взросление гравера Орсо Вендоло, ученика Джованни Баттиста Пиранези, его постепенное становление как художника на фоне любовного треугольника и участия в европейских интригах шведской аристократии.

Орсо представляет собой типичного героя Муратова, который случайным образом оказывается причастен к значимым историческим событиям. Подобно персонажам «Магических рассказов», художник отличается лиричностью и нерешительностью, он предпочитает частную жизнь политике. Из-за этого размышления о Риме, природе и искусстве преобладают над историческими экскурсами в историю XVIII века, о которой Орсо говорит кратко и лишь при необходимости. По сути, даже сюжет с любовным треугольником и интригами шведского двора не играет главной роли. Они постепенно появляются во второй и третьей частях романа, в то время как первая целиком посвящена истории семьи Вендоло.

Орсо еще и единственный рассказчик, чьей точкой зрения опосредована фабула. Поскольку весь роман — это воспоминание героя, мы мало знаем о развитии его характера, по большей части он остается неизменным. Этим «Эгерия» отличается от романа воспитания, в котором персонаж ищет свое место в жизни. Неизменность несвойственна и роману о художнике. В таких классических его образцах, как «Странствия Франца Штернбальда» (1798) Людвига Тика и «Генрих фон Офтердинген» (1800) Новалиса, путешествия главного героя аналогичны внутреннему познанию себя и мира. Орсо с самого начала живет в идиллии: родившись в Риме и учившись у Пиранези, признавшего его талант, герой не разделяет томления души немецких романтиков.

Странная вторичность интриги на фоне описания семьи и жизни Вендоло только подчеркивается претензиями героя-рассказчика. В самом начале романа он заявляет, что «история жизни художника написана в его произведениях», «не об Орсе Вендоло идет речь в этих записках»: «Судьба сделала меня свидетелем и отчасти участником происшествий, превосходящих уровень повседневности. <…>. Грядущий исследователь без труда отбросит в сторону все то в моих записках, что приходится на долю собственных дел и чувств Орсо Вендоло, и воспользуется в них только тем, что послужит ему для познания исторической истины». 

Следовательно, как и в новеллах Муратова, главной темой романа становится история, сущность которой нужно выделить из случайных событий и индивидуальных чувств персонажей. Вероятно, для этой цели «Эгерия» объединяет черты множества жанров европейского романа, не отдавая предпочтения ни одному из них. Учитывая авторское представление об отношениях вымысла и действительности в прозе, «Эгерию» можно назвать нетрадиционным историческим романом.

Эта неочевидная цель романа иллюстрируется заглавным образом, непонятным без пристального прочтения текста. Эгерия — нимфа, чей грот располагается неподалеку от Рима. Он упоминается нечасто, но на протяжении всего романа, сопровождая взросление Вендоло. Герой проводил в гроте «счастливейшие часы беззаботного детства», но неожиданно он становится символом взрослой любви к Юлии Дален и фоном европейских интриг. Несмотря на фикциональность, они оказываются отголоском войн и переворотов рубежа XVIII–XIX веков. Описанные в романе действия непосредственно связаны с последовавшим убийством шведского короля Густава III в 1792 году от рук заговорщиков. Орсо был свидетелем предыдущего неудачного покушения, и смерть короля натолкнула рассказчика на написание романа. Вероятно, герой почувствовал конец истории, связанный с французской революцией и началом наполеоновских войн. Жизнь Вендоло — эпизод радикальных перемен в Европе, параллельных событиям 1910–1920-х годов.

Значительная часть наследия Муратова до сих пор остается не собранной. Издание его прозы — важный шаг для возвращения интереса к забытому имени писателя. Как я пытался показать, многие особенности поэтики и идей Муратова остаются неизвестными. Он обращался к непопулярным для его времени жанрам, отстаивая свои эстетические предпочтения. Уникальные и сложные, его тексты требуют большего внимания исследователей и читателей.