У вещей есть свой жест

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Павел Муратов. Герои и Героини. Эгерия. Магические рассказы. Предисловие, подготовка текста и примечания Всеволода Зельченко. М.: Носорог, 2026

Все готово, мой повелитель. Последний взгляд в зеркало, немножко пудры; нужна ли краска для губ? Гарун аль Рашид, вы неузнаваемы. Нищенский плащ скрывает вас от прически до кончиков туфель; тюрбан ваш годился бы для старого мудреца. Смеясь, не узнаете вы свою тень от фонаря на камне.

Всходит серп месяца, ночь длинна, переулки извилисты, базар пуст. Фыркает лошадь за белой стенкой, жует на постоялом дворе у мокрой колоды вол. Пахнет жасмином, кухней и нечистотами. Шаги наши бодры и встречи волшебны. Вот черный носильщик в изнеможении сбрасывает у ваших ног свою ношу. Он вытирает ладонью лоб и вертит в руке тонкий железный аршин. Не приближайтесь к нему так смело. Чем может торговать этот человек в неурочный час в непоказанном месте? Но он уже говорит, послушаем его из осторожности.

«Кто бы вы ни были, узнайте, прохожие, что не всегда я был таким, каким вы меня видите. Я знал невинность забав, свободу, беспечность и роскошь. Я был расточителен и не желал ни ценить, ни отмеривать времени. Однажды лениво я любовался собой в струях реки, протекавшей через мой сад...» — «Довольно, как поучителен твой урок! Дай ему горсть золотых цехинов, Мансур, и пусть он отмéряет нам и продаст тысячу и одну ночь». Так мы вступили в вымыслы новой Шехеразады.

Тысячу и один день странствовали мы в великой пустыне города. Мы видели миражи над семиэтажными домами. Наш слух различал в звонках трамваев позвякивание колокольчиков мимоидущего каравана верблюдов; мы утоляли жажду из нам одним ведомых колодцев. Налетали вихри, взметая песок, и мы защищали глаза краем плаща. Мы укрывались тогда в оазис осеннего парка, где в металлически синих прудах плавали желтые листья германских дубов и лип. Маленькие зеленоватые джинны плясали вокруг нас на улицах и отражались в зеркальных витринах. Мы отгоняли их, бросая им горсть фиников. Однажды рабочий приподнял на наших глазах железную круглую дверь подземелья, куда спустился он чинить газовую трубу. Мы последовали за ним и оказались смелее его. Мы открыли ход, заваленный камнем. Ты повернул на пальце кольцо, повелитель, и камень, подвинувшись, пропустил тебя. Раздался гул пробежавшего над головой поезда, но это не испугало нас. Мы проникли в пещеру, сняли крышки кованых сундуков и долго перебирали алмазы и изумруды, прежде чем оставить на месте бесполезный клад…

И вот наступал вечер, и я видел бледное лицо, темные глаза, устремленные на движущуюся в шитье иголку. Я откидывался к стене и погружался в глубокий отдых. Время останавливалось, раздвигались границы пространств. Мне грезились каменные поля, силуэт одинокого дерева, пастушья звезда, всходившая в зеленеющем небе над тесно сжавшимся стадом. Я решался прервать молчание. «Гарун аль Рашид! — восклицал я. — Где ваш плащ, где тюрбан мудреца, где наш фонарь, столько мелькавший в извилистых переулках?» Ласковая рука касалась моей руки. «Мы останемся дома. Вскипает вода на огне, и уже прыгает крышка чайника. Расскажите мне что-нибудь!» Я не задумывался и начинал рассказ.

«Я знал одну женщину, о калиф, которая была трижды счастлива и трижды несчастна. Как женщина она была счастлива и несчастна от любви. Но ее годы прошли, и она потеряла из вида и тех трех, с которыми знала радость, и тех, также трех, которые причинили ей только горе. Однажды она задумалась о прошлом. Ей захотелось узнать, были ли счастливы или несчастны как те, кто ее любил, так и те, кто не ответил на ее любовь. Она отправила за ними гонцов во все стороны. Ее слуги возвратились с печальным известием. Они не могли разыскать ни одного из добрых друзей своей госпожи. Один был убит на войне, другой промотал имение и сидел за это в тюрьме, третий сделался анахоретом и пропал бесследно. Смущенные слуги добавили, что их поиски были удачны лишь тогда, когда искали они врагов госпожи, столь безжалостно отвергнувших ее в свое время.

Но поймите женское сердце! Та женщина вдруг захлопала в ладоши от удовольствия. Больше, много больше, чем свидетелей ее радости, желала она увидеть виновников ее горя. Она приняла присланный ими почтительный поклон и заставила несколько раз повторить переданное гонцами их обещание непременно прибыть к ней в назначенный день. Она щедро вознаградила слуг и занялась приготовлениями к пиршеству своего любопытства.

Это пиршество происходило на обширной террасе с видом на голубой залив. Садилось солнце, слуги свернули полог над головами пирующих, благоухание роз сделалось явственным. Уже давно преодолели гости неловкость их странной между собой встречи. Хозяйка собственноручно наполнила три бокала многолетним вином. Она подождала еще несколько мгновений, пока не зажегся маяк на оконечности мыса, и тогда задала уже давно приготовленный ею вопрос. Обстановка побуждала ее гостей отвечать с большей искренностью. Полуулыбаясь, переглянулись они между собой, готовые уступить друг другу очередь. Тот из них, которого называли Абдулла, почувствовал, что его ранняя седина, его преждевременная тучность обязывали его отвечать первым. „Госпожа, — поклонился он, — твое желание будет исполнено. Прости, если не буду я красноречив. Любовь к тебе была бы величайшим благом, но мне пришлось это благо уступить ради одной биржевой операции. Теперь я очень богат, но, глядя на тебя, увы, я вздыхаю о том, как я беден...“

Слегка нахмурились брови женщины, и глаза ее не поднялись от вечерних теней, лежавших на скатерти. Не этого она ожидала! Но гость уже замолчал, отозвавшись на ее вопрос со всей откровенностью. Заговорил второй, которого звали Юсуф. Этому годы не прибавили полноты, и в лысине его отражались все огни великолепного стола. „О своей должности дипломата, — улыбнулся он, — я напомню не для того, чтобы иметь право сказать тебе неправду. В те дни, как и сегодня, мое сердце было полно одной тобой. Но мы, дипломаты, никогда не принадлежим всецело себе. От моего образа действий зависела судьба двух государств. Я принужден был внезапно уехать. Я не перестал бы раскаиваться в этом поступке, если бы не был убежден, что никогда, в сущности, не поздно…“ Хозяйка прервала его резким движением. Она подняла голову, глаза ее мрачно сверкали. Она обратилась к третьему гостю. „Ну что же! — воскликнула она в гневе. — Очередь за тобой, проговори скорее короткую свою исповедь, и мы разойдемся, окончив злосчастную мою затею!”

Гассан почувствовал, что все взоры были обращены на него, и испытал смущение за свою ничем не выделявшуюся наружность. „Госпожа, — сказал он, — боюсь, что мне не удастся так скоро удовлетворить твое любопытство, как сделали это другие, более высокие гости”. Лицо женщины просияло, и из груди ее вырвался вздох облегчения. Гассан продолжал: „Достаточно ли у тебя свечей в канделябрах, есть ли у тебя верные слуги, которых не сморит сон? Хватит ли у тебя терпения, достанет ли снисхождения выслушать длинную повесть, конец которой найдет нас всех за этим столом, перед бледнеющим небом, с криком петуха в ушах, утренним холодком в костях и усталостью бессонной ночи в жилах?” Своенравная дама восторженно хлопнула в ладоши и трижды повторила: „Да”. Гостям ее осталось лишь подчиниться капризу, и Гассан начал. 

„Ты помнишь, — сказал он, отхлебывая кофе, — что в те дни я был актером маленького театра. Я любил сцену, я жил только в искусственном свете рампы, и в обыкновенной жизни я бродил в полусне. И я думаю, что именно это заставило тебя желать надо мной победы. Тебе хотелось вырвать добычу из полуплена иного бытия. Я был благодарен тебе, только с тобой я чувствовал себя человеком. Уже с трудом боролась против тебя сцена, и ты одержала бы верх, если бы у нее не нашлось могущественного союзника. 

Этим союзником были сны. Я спал в разное время дня и ночи, беспорядочно, как спят многие актеры. Хотя я не прибегал ни к каким усыпительным средствам, я видел необыкновенно сложные сны. Я не в состоянии вспомнить хотя бы малую часть снившегося мне тогда калейдоскопа людей, пейзажей, событий. Еще тогда, проснувшись и лежа в постели, бывало, я ощущал, как быстро тают видения, и я напрасно старался удержать их в памяти дня. Но я знал вместе с тем, что у моих снов был какой-то общий смысл. Я не хочу сказать, что изо дня в день я видел тогда продолжение одной и той же истории. Совсем нет! Видения мои переплетались и путались самым причудливым, самым противоречивым образом. Но они всегда вызывали во мне одно и то же чувство. В этом чувстве замирало мое сердце сладкой тревогой ожидания. Я как бы слышал нарастание некой неуловимой для моего сознания драмы. Я плыл в моих снах, как в реке, которая ускоряет свой бег при приближении к водопаду. Я приближался к развязке. 

И вот однажды утром я пробудился, точно от магнетического толчка, с ужасным напряжением всего тела. Я силился вспомнить, но мысли мои являли темнеющий хаос. Вдруг этот мрак прорезала молния. Я услышал слова, беззвучно произнесенные: „Пробудись, снова родись, своим именем назовись, ко мне вернись“. Вы, слушающие мой рассказ, вы поймете меня, если признаюсь я, что тотчас же вскочил с постели и записал слышанные мной слова на бумажку. Впрочем, напрасно! Они и не думали уходить из моей памяти. Целый день я невольно повторял их, стараясь не столько понять их смысл, сколько догадаться, где и когда мог их прочитать. По всей вероятности, на многие годы затонули они на дне моей памяти, с тем чтобы внезапно всплыть на ее поверхность в тяжелом сне. 

Я пришел на спектакль в самом рассеянном состоянии духа. Мы ставили пьесу, где я играл роль принца, блуждающего в лесах в поисках своей возлюбленной. Цветы, сочувствующие его горю, указывают ему путь. После нарцисса и гиацинта я обращался к фиалке. Ее роль исполняла в тот вечер молоденькая актриса. Сквозь лиловую вуаль ее лицо показалось мне незнакомым. Машинально я произнес свой указанный пьесой вопрос. „Пробудись, снова родись, своим именем назовись, ко мне вернись...“ Кто произнес эти слова, она или я? Я крепко сжал ее руку. Молоденькая актриса смотрела на меня испуганно. Голова моя закружилась, и я упал в обморок. 

Ты помнишь, как распространились тогда слухи о моей внезапной болезни, и я не забуду, о госпожа, выказанного мне тобою участия. Но я не был тебе тогда благодарен и не заслуживал твоих забот. Как только я немного оправился, я отыскал молоденькую актрису. Ее звали Леила. Мы сблизились с нею, но я не искал ее любви, я старался выведать у нее мою тайну. А ты, госпожа, увидав нас вместе на улице, отвернулась от меня мгновенно и навсегда с болью и негодованием. 

Я между тем узнал следующее. Леила в тот памятный вечер впервые явилась на сцене, чтобы заменить отсутствующую более опытную подругу. В нашем театре она была недавно, и ни наружность ее, ни способности не выделяли ее среди других. В моем присутствии она сильно робела. Когда я осыпал ее вопросами, она опускала книзу глаза, дрожала всем телом, иногда плакала. Я не мог добиться от нее признания в том, что она произнесла поразившую меня фразу. Подчиняясь образовавшемуся вокруг меня заговору врачей и доброжелателей, упорно повторяла она, что я сам произнес слова, не имевшие отношения к действию, после чего упал в обморок. Я видел, что Леила при всей своей кротости не расположена была уступить в завязавшемся единоборстве. И я готов был пойти на крайнее средство, чтобы добиться своей цели. Я сделал так, что она полюбила меня и поверила в то, что была мною любима. Теперь мне оставалось только ожидать, когда ее нежность приведет к откровенности. И это случилось. 

Мы находились в маленькой потайной комнате у моего приятеля, торговца коврами, который предоставлял ее для наших свиданий. Тускло горела и слегка чадила маленькая лампа; была половина ночи. „Гассан, — вдруг сказала Леила изменившимся голосом, — я виновата перед тобой, я обманывала тебя“. Я насторожился. „В тот вечер, в вечер нашей первой встречи, не ты произнес слова, которые тебя так беспокоят. Это я проговорила их; но, чтобы ты понял, почему я это сделала, я должна рассказать тебе целую историю“. Я был так взволнован, что не мог выговорить ни одного слова. Я только поцеловал маленькие руки Леилы, и она, высвободив их, ласково провела ими по моим волосам. „Гассан, слушай“, — сказала она. 

„Прошлое лето я проводила вдали отсюда, в имении моей тетки. Она была некогда богатой женщиной, но после смерти мужа верной дорогой шла к разорению. Я была ее последней гостьей, потому что не прошло и трех месяцев с той поры, как мою тетку свалил удар, и имение ее было продано с молотка. И когда я вспоминаю об этом, мне жаль старомодного и уютного дома, затянутых тиной прудов, дико разросшихся яблонь и слив в саду. Мне жаль кустов сирени, жасмина, жимолости, обвившей деревья, и мелких, слабо пахнущих роз, ползущих по белой стене. Гассан, а что сталось с садовыми павильонами? Одному из них я обязана своей судьбой, твоей любовью. Но я расскажу тебе все по порядку. Я жила одиноко, я много гуляла. Пользуясь полной свободой, перелезала я через иную упавшую изгородь или, не видимая никем, взбиралась на дерево, чтобы сорвать особенно сочный плод. Не раз обходила я со всех сторон заброшенные беседки прошлого века, заглядывала в их пыльные стекла, стучалась в их бог весть когда заколоченные двери или сидела и мечтала на их мшистых ступенях. Я любила особенно один павильон, который у нас назывался китайским. На его крыше каменный дракон раскрывал пасть, раздвигал крылья, извивал длинный хвост. Гипсовые арабески давно осыпались с его стен и лежали на траве белой пылью. 

В одно летнее утро я по своей привычке отправилась помечтать на ступенях китайского павильона. Гассан! Что сталось со мной, когда я увидела, что его дверь полуоткрыта! Я чуть не убежала назад, я долго медлила, но утро было так ясно, так весело чирикали птицы и блистали стрекозы, что я набралась храбрости. Я поднялась по ступеням и прислушалась. Мне пахнуло в лицо плесенью и прохладой, видна была поставленная в беспорядке ветхая мебель. Оставалось толкнуть дверь и войти. Я до того осмелела, что посидела некоторое время на старинной софе и только чуть-чуть вздрогнула, когда в углу пробежала мышь. Был приятен покой этих давно оставленных жизнью вещей. Я тихо сидела и собиралась тихо уйти, не нарушая столетний сон ненужным движением. 

Мне бросилось вдруг в глаза, что ящик белого круглого стола был слегка отодвинут. Не смейся надо мной, Гассан, но у вещей есть свой жест, как у людей, и этот жест взывал к моему любопытству. Я выдвинула полуоткрытый ящик. В нем лежала тетрадь в кожаном переплете. Это показалось мне странным, очень странным. Еще лишь самое короткое мгновение могла бы я отступить, но кто и когда отступал в таких случаях? Решительно я раскрыла тетрадь и прочитала на первой странице: „Признания странствующего актера”... Но нет, я не скажу покамест тебе его имени. Я перевернула лист... Гассан, что с тобой, дай мне руку, Гассан. „Пробудись, вновь родись, своим именем назовись, ко мне вернись”. Кто сказал это, ты или я? Как можешь ты знать, что было написано там в заголовке? Не сжимай мне так больно руку. Ты не пустишь меня, пока я не скажу, что было написано дальше? Так узнай...”»

Но уже поздно, мой повелитель. Брезжит утро. Шехеразада кончает рассказ. Кричит ли петух в этом оставленном Богом городе? Я слышу, как вдалеке гудит первый трамвай. В шкафу давно уже спят ваш нищенский плащ и ваш тюрбан, усталые от переодеваний. Фонарь наш больше не нужен в свете дня. Скорее гасите лампу. Слегка вздохнув, встаете вы, вкалываете в шитье иголку. Ваш визирь уходит с низким поклоном, прижимая руку к груди. В последний раз увидит он бледное лицо, темнеющие глаза, сжатые губы. Издалека он скажет: прощайте, Гарун аль Рашид!