«Начало и конец всего»

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Ф. С. Фицджеральд, З. Фицджеральд. Дорогой Скотт, дражайшая Зельда: письма. СПб.: Лимбус Пресс, ООО «Издательство К. Тублина», 2025. Перевод с английского Евгения Волковыского. Содержание. Фрагмент

Самая красивая литературная пара Америки, самый обсуждаемый скандал с творческой кражей внутри семьи, самая яркая любовь и самые страшные ее последствия — все это про великую чету Фицджеральдов.

Корреспонденция самого прозаика известна русскоязычному читателю не понаслышке — отечественные поклонники и исследователи творчества Фицджеральда, безусловно, знакомы с эпохальным сборником «Портрет в документах. Письма. Из записных книжек. Воспоминания» 1984 года, куда вошли письма писателя к именитым современникам, вроде вечного коллеги-соперника Хемингуэя. Параллельно этому, уже в XXI веке, возник интерес и к фигуре Зельды — о чем свидетельствуют не только переиздания в таких крупных издательских домах, как «Эксмо» и «Азбука», но и новый перевод (2026) ее главного творения — романа, известного как «Спаси меня, вальс», или, в переводе Елены Петровой, «Вальс оставь для меня». И тем не менее только сейчас наши издатели решились опубликовать переписку Фицджеральда с, пожалуй, самым важным человеком в его жизни, с его вечным спутником — с его женой. 

Масштабный труд в переводе Евгения Волковыского заполняет важную лакуну, без которой любой разговор о творческих и семейных неурядицах Фицджеральда становится домыслом. 500-страничная книга писем «Дорогой Скотт, дражайшая Зельда» поэтапно воссоздает хронику жизни звездной писательской пары и, что куда важнее, является правдивой документальной основой трагедии, пережитой двумя ее главными героями.

Оригинальная английская версия этой переписки, подготовленная выдающимся фицджеральдоведом Джексоном Р. Брайером и Кэти У. Баркс, увидела свет в 2002 году и сразу была воспринята критикой как важный документ эпохи джаза и Великой депрессии. И если общее содержание отечественного издания ни в чем не уступает оригиналу, то в нем все же отсутствует важный элемент англоязычной книги, настраивающий ее читателя на определенный лад. В силу ли отсутствия у российских издателей контактов с потомками писателя или ввиду и так большого объема книги, но в нее не вошло предисловие родной внучки Скотта и Зельды, дочери Скотти, — Элеоноры Ланахан. Между тем наличие такого текста при публикации документальной биографии или переписки задает важную оптику: беспокойный читатель ощутит облегчение от того, что его вторжение в чью-то личную жизнь одобрено свыше; читатель эмпатичный расчувствуется, узнав, с каким теплом Элеонор вспоминает тех, кого ей ни разу не пришлось даже увидеть; внимательный же читатель сразу уловит, какую тональность разговора хотят задать составители сборника. Вслед за ростом общественного интереса к фигуре Зельды, в особенности же со стороны приверженцев феминизма (чего стоят хотя бы художественные попытки дать голос «самой Зельде» в таких произведениях XXI века, как Z: A Novel of Zelda Fitzgerald Терезы Энн Фаулер и Alabama Song Жиль Леруа), Элеонор пишет о том, как постепенно подвергается пересмотру роль ее бабушки в глазах потомков: 

«Теперь, когда роль Зельды как жены, художницы и человека, борющегося с психическим заболеванием, можно рассматривать в более современном и сочувственном свете, ее таланты получают все более широкое признание — хотя Скотт, по-видимому, ценил их с самого начала»*.

Внучка отказывается быть злопамятной и мстительной и точно не хочет судить людей, отделенных от нее долгими годами, войнами, эпизодами депрессии и тяготами жизни — мирской и творческой. И точно так же редакторы предлагают поступать и читателям — не судить, а наблюдать. Особенно пронзительно звучит признание внучки: 

«В последнем письме Зельды к моей матери, написанном в 1948 году, говорилось, что она очень хотела познакомиться с малышкой. Для меня это письмо стало важной ниточкой к прошлому, почти случайной связью между поколениями; меня утешает то, что моя бабушка знала о моем существовании». 

Этот личный, почти интимный жест превращает книгу из академического собрания документов в семейную реликвию, к которой разрешают прикасаться посторонним.

Структурно книга продумана с хирургической точностью. Редакторы не просто расположили письма в хронологическом порядке — они разбили переписку на смысловые блоки, каждый из которых снабжен обстоятельной вступительной статьей: юношеская романтика первых лет содержится в части «Ухаживанье и женитьба. 1918–1920», первые совместные шаги молодой семьи в Америке и за ее границами — в части «Годы вместе: 1920–1929», и, как ни печально, завершает основную переписку самая обширная глава из жизни Скотта и Зельды — «Распад: 1930–1938». Эти редакторские интерлюдии выполняют сразу две функции: во-первых, погружают читателя в социально-исторический контекст (будь то бешеная слава Фицджеральда в 1920-е, биржевой крах, жизнь в европейской эмиграции, лечение в клиниках Швейцарии и Америки); во-вторых, они, подобно своеобразному  камертону, настраивают читателя на определенную эмоцию. Каждому новому разделу предшествует краткий, но емкий рассказ об основных событиях, происходивших в жизни супругов, и это помогает не потерять нить повествования там, где письма становятся особенно сумбурными или, напротив, пугающе пустыми. Такая архитектура превращает хаос частной жизни в драматургически выверенный сценарий. Перед нами разворачиваются три акта: юношеский восторг и влюбленность, пик известности и материального изобилия и, наконец, долгое и мучительное угасание. И в таком обрамлении особенно остро чувствуется, как меняется язык писем — от игривых записок к тягучим, почти медитативным монологам, где между строк проступает безысходность.

Один из самых щепетильных вопросов, который неизбежно встает перед читателем: на чьей стороне составители? И возможно ли на чью-то сторону встать нам? Можно сказать, что редакторы стараются держаться нейтралитета или, если быть точным, с одинаковым состраданием и пониманием относятся к обоим творцам. Но в критические моменты их отношений чувствуется удобная позиция: более снисходительное отношение к грехам Скотта и более обличительное — к грехам женщины, посмевшей быть и талантливой, и больной. Например, когда Скотт уничтожает произведения Зельды или когда он требует от нее строгого отчета в каждой потраченной копейке, сам находясь при этом в запое, — комментарии редакторов звучат скорее оправдательно. В аналогичных ситуациях, когда Зельда проявляет вспыльчивость или отказывается соблюдать режим в клинике, их тон становится почти обвинительным: «ее истеричность», «нежелание сотрудничать с врачами». Создается отчетливое ощущение, что общество — даже спустя десятилетия — все еще прощает мужчине-гению его пороки и намного жестче судит женщину. 

Сам Фицджеральд нисколько не страшится показаться слишком резким судьей для своей избранницы: в письмах, следующих за знаменитым конфликтом из-за «украденного» сюжета, якобы услышанного Зельдой при чтении отрывков из  романа мужа и далее положенного ею в основу своего романа «Спаси меня, вальс», прозаик трагично замечает: 

«Господи, мои книги сделали ее легендой, а ее единственное намерение — сделать из меня ничтожество посредством этого весьма скудного портрета». 

О своем собственном схожем намерении изобразить будущую героиню романа «Ночь нежна» Николь Дайвер невменяемой он, к сожалению, не высказывается. 

Но при всех оговорках главную свою задачу сборник выполняет безукоризненно. Она, как мне кажется, заключается в том, чтобы показать усталость, в какой к концу жизни пребывали Скотт и Зельда, и нежность, которую они смогли сохранить в своем довольно-таки темном мире. Письма, написанные из клиник и дешевых пансионов, под прессом долгов и творческого бессилия, дышат такой тяжестью, что буквально физически давят на плечи. Но сквозь этот мрак постоянно пробиваются лучи той первой, юношеской нежности и задора: Зельда пишет о цветах за окном палаты, Скотт вставляет в деловую телеграмму ласковое прозвище и видит черты лица любимой женщины в подрастающей дочери. Редакторы блестяще справляются с задачей показать не разрыв, а парадоксальное сосуществование ненависти и любви, отчаяния и надежды.  

Если говорить о том, чей голос в этой переписке звучит громче и отчетливее, то первенство останется за Зельдой. Ее образ оказывается куда более объемным из-за большего количества сохранившихся писем: читатель видит ее молодой и восторженной, отчаявшейся и молящей о помощи, усваивает ее грустно-романтичный взгляд на окружающую природу и наивное, но чуткое отношение к окружающему миру. Зельда интереснее читателю: в письмах она предстает более глубокой, чем образ, созданный в медиа, — не только легкомысленная девушка-трофей, не только сходящая с ума Офелия, но и самостоятельный художник, творец с огромным внутренним потенциалом и запасом художественной экспрессии.

Портрет же Фицджеральда читателю приходится воссоздавать из разрозненных фрагментов, и образ его — из-за меньшего количества и сумбурности части писем — не складывается во что-то цельное. В начале он выглядит либо страстным юношей, либо вечно занятым, вечно куда-то бегущим человеком, который впопыхах посылает любимой кольцо и общается с ней короткими машинописными телеграммами (современному читателю, воспитанному в рамках этики общения в соцсетях, подобные сообщения не могут не казаться агрессивным криком). Но дальше голос его порой становится совсем невнятным. Остается уставший человек, вынужденный много и бездумно писать, чтобы иметь возможность прокормить семью. Иногда возникает образ властного узурпатора — как, например, в письме от 1933 года. Письмо это, состоящее исключительно из вопросов, больше похоже на бланк для допросов, чем на попытку общения с реальным человеком — женой: 

«Что для тебя важнее, здоровье или работа? Слабое ли у тебя здоровье? Вправе ли человек приносить в жертву работе свое здоровье? Вправе ли больной человек приносить в жертву работе свое здоровье? Вправе ли больной человек приносить в жертву работе свое здоровье, жертвуя при этом и другими людьми? Если другие люди не ощущают желания быть принесенными в жертву, вправе ли они отказаться?»

И тем не менее пара Фицджеральдов прожила жизнь ровно так, как намеревался юный Скотт в одном из ранних писем: «Я люблю ее, и в этом начало и конец всего». Так что — пусть и с небольшими оговорками — сборник являет нам беспристрастный, или, точнее, обоюдо-пристрастный, взгляд на двух гениев.