Ты больна или была ли больна?

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Фрэнсис Скотт Фицджеральд, Зельда Фицджеральд. Дорогой Скотт, дражайшая Зельда. СПб.: Лимбус Пресс, ООО «Издательство К. Тублина», 2025. Перевод с английского Евгения Волковыского. Содержание

В мае 1932 года Скотт арендовал пятнадцатикомнатный викторианский особняк под названием «La Paix» в Таусоне, штат Мэриленд, в окрестностях Балтимора. Сначала врачи разрешили Зельде бывать там по утрам и после обеда возвращаться к Фиппсу, чтобы медленный и осторожный переход от больницы к новому дому происходил под наблюдением специалистов. 26 июня она выписалась из клиники Фиппса и стала жить со Скоттом и Скотти в «La Paix», где они провели следующие полтора года. Зельда была далека от выздоровления и продолжала находиться под наблюдением докторов университета Джона Хопкинса, хотя более не находилась в клинике. Но ее гордость за роман, опубликованный в октябре, вскоре была омрачена резкими отзывами и низкими продажами. Зельда заработала всего 120 долларов 73 цента за продажи романа 1932 года, сумму, которую она получила почти год спустя. 

Несмотря на лелеемую Скоттом и Зельдой надежду на восстановление семейной жизни, в последующие месяцы их отношения только ухудшились. Скотт, изможденный и обескураженный, пил все больше; вдобавок он страдал от рецидивов хронического туберкулеза, так что был вынужден лечь в больницу. Зельда ненавидела его пьянство, возмущалась и сопротивлялась его чрезмерной бдительности, с которой он пытался распланировать ее дни и говорить ей, о чем она может, а о чем не может писать. Они часто ожесточенно ссорились. Как пишет Мэтью Брукколи в «Некоторых чертах эпического величия», хотя их поразительная близость все еще была несомненна, «в “La Paix” постоянно вспыхивали споры, когда они кричали друг на друга, но были и периоды взаимной нежности. Посетителей впечатляло, как они наслаждались взаимным остроумием и как реагировали на воспоминания о былом счастье». 

Трудности продолжали преследовать Фицджеральдов и в 1933 году. В июне в «La Paix» вспыхнул пожар, возникший, видимо, когда Зельда сжигала старую одежду в заброшенном камине на верхнем этаже. Хотя дом сильно пострадал, Скотт не хотел переезжать, пока не дописан его роман. Усердно работая в почти непригодных для жизни условиях, он в сентябре закончил первый вариант, внес правку и в конце октября отослал рукопись Максвеллу Перкинсу в Scribners. Те лето и осень были особенно трудными для Фицджеральдов из-за личных потерь. В августе покончил с собой брат Зельды Энтони, а в сентябре умер близкий друг Фицджеральдов Ринг Ларднер. Вдобавок ко всему, когда Скотт и Зельда, следуя рекомендации доктора Мейера, проводили короткий отпуск на Бермудах, Скотт свалился с воспалением легких и завершал правку романа в постели. В декабре Фицджеральды переехали в дом 1307 на Парк-авеню в Балтиморе. Хотя поездка на Бермуды временно оживила Зельду, по возвращении в Балтимор ее состояние вновь ухудшилось. 

Три следующие ниже письма Скотта Зельде, по-видимому, были написаны, когда они вместе жили в «La Paix». Второе из них, вероятно, было написано в ответ на требование Зельды дать ей больше свободы в повседневной жизни. Она возмущалась его неусыпным вниманием к ежедневным деталям ее выздоровления; он, в свою очередь, по-прежнему боялся, что Зельда повторит свой шаблон маниакальной работы, за которой следовали депрессия и психоз. Это письмо также кажется попыткой оспорить некоторые ее мысли и поступки, ведущие, по его мнению, к рецидивам. Неизвестно, отдал ли он Зельде это письмо. В третьем письме, 1933 года, Скотт снова подчеркивает насущную необходимость режима дня и предполагает, что возвращение на несколько дней в клинику может оказаться одной из возможностей, когда Зельда почувствует необходимость ненадолго отдохнуть от семьи. 

128. Зельде [1932] [«La Paix», Таусон, штат Мэриленд] 

Милая, когда ты снова вернешься в мир, я хочу, чтобы ты постаралась понять то, что я могу описать только как: 

Суть (СУТЬ) Опыта. 

Тот факт, что в своих усилиях ты дважды наткнулась на непреодолимые обстоятельства, сначала против Люсьены, а потом против меня — оба раза против долгого, отчаянного, разбивающего сердце профессионального обучения, начавшегося, когда нам, то есть Люсьене + мне, было по семь лет, вероятно.

Никогда не возникало сомнений в твоей «стоимости» как личности — но при этом остается вопрос относительно твоей способности использовать эту стоимость в каких-либо практических целях. Повторяю фразу, что стала проклятием в моих ушах за последние месяцы наших стараний добиться успеха в «самовыражении». Могу только сказать, что нет ничего подобного. Этого просто не существует. Воплощаясь в произведении искусства, человек обрекает себя на темную трагическую судьбу стать инструментом чего-то непостижимого, необъяснимого, неизвестного — ты подошла к порогу этого открытия, а затем, вопреки всякой логике, решила просто сокрушить ворота. Тебе лишь удалось сокрушить себя, почти сокрушить меня + Скотти, если бы я не вмешался. 

129. Зельде [1933?] [«La Paix», Таусон, штат Мэриленд] 

Чувствуешь ли ты, что теперь можешь быть собственным врачом — судить о том, что для тебя полезно? 

Если нет, знаешь ли, что следует делать? 

Надлежит ли тебе лечиться в больнице? 

Поможет ли вышколенная сиделка? 

С опытом? 

Без опыта? 

Если бы ты оказалась по-настоящему не в себе и ощутила приступ гнева или депрессии, обратилась бы ты за советом к такой женщине или пришла бы ко мне?

Являются ли эти вспышки гнева частью упомянутого тобой «психического расстройства»? 

Или они связаны с твоим окружением? 

Если дело в твоей болезни, то как ты сможешь принять чужое мнение, если природа твоего приступа лишает тебя способности рассуждать? 

Если дело в домашнем окружении, то как бы ты хотела на практике изменить существующее положение? 

Требуются ли в этом случае большие перемены, которые серьезно повлияют на жизнь мужа и детей? 

Если ты чувствуешь, что способна теперь сама себе быть врачом — судить, что для тебя лучше. 

Зачем тогда сиделка? 

Будет она чем-то вроде часов, чтобы напоминать, что пора сделать то-то и то-то? 

Если тебя раздражает подобная функция, когда ее осуществляет собственный муж, не будет ли она раздражать еще больше в случае, когда в твоем доме появится чужой человек? 

Не возникает ли у тебя в голове мысль, что для того, чтобы творить с максимальной отдачей, нужно жить на грани душевного расстройства? 

Что для тебя важнее, здоровье или работа? 

Слабое ли у тебя здоровье? 

Вправе ли человек приносить в жертву работе свое здоровье? 

Вправе ли больной человек приносить в жертву работе свое здоровье? 

Вправе ли больной человек приносить в жертву работе свое здоровье, жертвуя при этом и другими людьми? 

Если другие люди не ощущают желания быть принесенными в жертву, вправе ли они отказаться? 

Какой выход может быть у целеустремленного труженика, если он здоров?

Какой выход, если он болен? 

Не должен ли он подождать выздоровления, прежде чем решать подобные вопросы, потому что, будучи болен, он неизбежно пострадает, пытаясь ущемить права окружающих? 

Существует ли просвещенное мнение, согласно которому ты продержишься весь следующий год? 

Помогут ли тебе продержаться какие-либо средства, кроме обычных?

Являешься ли ты исключительным человеком, способным исцелиться иначе, чем остальные? 

Считаешь ли ты себя обязанной обществу за то, что оно защищало тебя в периоды болезни и выздоровления? 

Заключается ли эта обязанность в подобных обстоятельствах добродетелях терпения и смирения? 

В случае, если больной человек (допустим, страдающий оспой) бегает туда-сюда, заражая окружающих, следует ли обществу принимать строгие меры для своей защиты? 

Ты больна? 

Являются ли твой муж и ребенок, в широком смысле, обществом? 

Если бы один из них страдал инфекционным заболеванием и захотел вернуться домой на время выздоровления, позволила бы ты ему заразить себя и других? 

Кого бы ты назвала авторитетом в определении окончательного выздоровления? 

Предшествовало ли «хорошее поведение» в больнице твоему предыдущему выздоровлению? 

Было ли это поведение лучше любого другого? 

Не предшествовала ли лихорадочная активность и плохое поведение предшествующему исходу в Вальмоне и Пранжене? 

Ты больна или была ли больна? 

Часто ли лихорадочная активность ведет к последующей раздражительности даже у здоровых людей? 

Не усугубляется ли подобное у больного человека? 

Станет ли человек, выздоравливающий от сердечной болезни, ворочать каменные глыбы? 

Является ли «у меня нет времени» ответом на предыдущие вопросы? 

Что важнее всего в твоем сознании?

На первом месте твое здоровье? 

Всегда ли оно на первом месте? 

На первом ли оно месте в разгар художественного творчества, когда творчество и болезнь пребывают в конфликте? 

Если это не так, а ты хочешь быть здоровой, должно ли общество принуждать тебя поставить здоровье на первое место? 

Должно ли общество поступать подобным образом, если ты предпочитаешь оставаться больной? 

Имеет ли твой ребенок одинаковые привилегии, когда он здоров и когда болен? 

Не прекращаются ли уроки? 

Логично ли это? 

Что значит логика? 

Важно ли быть логичным? 

Если нет, важно ли быть драматичным? 

Всегда ли было важно быть драматичным? 

Если болезнь становится помехой для общества, действует ли оно со всей строгостью? 

Важно ли оставаться драматичным или логичным в будущем? 

Больной человек или здоровый человек более способен быть логичным или драматичным? 

Может ли очень больной человек попытаться стать лишь немного больным?

Почему безумие не расширяет артистический диапазон? 

Что такое диссоциация идей? 

Чем она отличается у творческой личности и у душевно больного человека? 

Кто расплачивается за болезнь? 

Кто расплачивается страданиями? 

Страдает ли только больной человек? 

Уезжая из «Пранжена», взяла бы ты в свой дом какого-нибудь пациента, если бы он оказался неизлечим? 

Взяла бы ты на себя роль врача для этого пациента? 

Предположим, возник бы выбор между двумя пациентами, один из которых соглашался бы с твоими суждениями, а другой нет. Какого бы ты выбрала? 

Согласна ли ты с докторами, рекомендующими нормальную половую жизнь?

Нормальна ли ты в сексуальном плане? 

Сдержанна ли ты в сексе? 

Удовлетворена ли ты половой жизнью с мужем? 

130. Зельде [Лето 1933?] [«La Paix», Таусон, штат Мэриленд]

Дорогая: Я пишу, потому что не хочу начинать день с ссоры, — хотя я полагал, что явившееся предметом спора было решено еще до того, как ты покинула больницу.

Любимая, когда ты замыкаешься на двадцать четыре часа, это не только очень плохо для тебя, но и отбрасывает тень уныния и тревоги на тех, кто любит тебя. Мы согласились с тем, что ты можешь проводить в своей комнате разумное время, но это не должно доходить до такой степени, что все твое общение сводится к сидению за общим столом. Было бы лучше, если бы ты смогла здесь, на месте, немного включиться в жизнь Скотти, а твое нежелание играть в теннис и плавать выглядит несколько безрассудно; ведь все естественное, что ты вычитаешь из своей жизни, заполнится раздумьями и фантазиями. Если я знаю, что утром и днем запланированы упражнения, а следом лечебная ванна + ты уделяешь нам полчаса после ужина и в десять завершаешь работу, то мой не очень строгий список, на котором настаивает доктор Майерс, выполнен. Когда ты от него отказываешься, я могу только сидеть и ждать последующего взрыва — ситуации, никак не способствующей работе или счастью. Если эта неделя оказалась слишком тяжелой, несложно вернуться на три дня в больницу, и здесь не следует отчаиваться больше, чем в твои многочисленные возвращения в «Пранжен». 

Однако я полагаю, что ты не даешь нам здесь права судить по справедливости. Не люби я тебя так сильно, твои капризы не задевали бы меня столь глубоко и болезненно. Мы не можем позволить себе сцен, лучшая защита — это режим, режим и еще раз режим. И ты станешь здоровой, даже не заметив этого.