Мы стали анахронизмом: книги недели

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Александр Дуднев, Константин Гудков. Москва на стройке. Полный каталог архитектуры 1917–1941. М.: Музей современного искусства «Гараж», 2026. Содержание

Монументальный — шутка ли, 1200 страниц — каталог, в котором собрана информация о более чем 6200 московских зданиях и комплексах, сооруженных в период с 1917 по 1941 год. По сути, сюда вошла вообще вся известная довоенная столичная архитектура, включая снесенные постройки: не только всемирно признанные шедевры, но и объекты, впервые введенные в научный оборот именно этим изданием. Большинство иллюстраций также публикуется впервые.

Книга, по замыслу авторов, должна помочь «абсолютно всем, кто любит архитектуру и историю», найти базовый минимум информации о заинтересовавшей постройке и понять, где дальше копать. За изданием двойного назначения — путеводитель и справочник под одной обложкой — стоит колоссальный объем работы: Дуднев и Гудков добыли мегатонны ценных данных, преодолевая сопротивление не самых дружелюбных архивных институций.

Слово «каталог» наводит на мысль о сухих справочных данных, но в «Москве на стройке» есть что почитать (повествовательного текста тут сотни страниц). Авторы делятся рассуждениями о том, как категоризировать изучаемые постройки по стилям, и в целом проводят захватывающую интеллектуальную работу по конструированию собственной версии истории советской архитектуры 1920–1930-х.

«ЖИЛМАССИВ — название для комплекса жилых домов, которое никогда не использовалось в Москве в изучаемый период. Неясно происхождение популярного сегодня названия „Хавско-Шаболовский жилмассив“, но с помощью поиска Яндекса по периодике легко обнаружить, что оно получило массовое распространение в 2010-х. Поиск по собранию Яндекса и Российской государственной библиотеки позволяет уточнить, что жилмассив — слово, использующееся исключительно в языке ленинградских архитекторов начиная с середины 1930-х гг. Мы не рекомендуем использовать термин „жилмассив“ для описания архитектуры Москвы 1917–1941 гг. точно так же, как называть московские подъезды парадными!»

Андрей Десницкий. Первые христиане. Какими они были «на самом деле»? М.: Альпина нон-фикшн, 2026. Содержание

В третьей четверти I века нашей веры среди не слишком многочисленных на тот момент последователей Христа возникло некое умонастроение, которое библеист Андрей Десницкий называет «Великим Разочарованием». Дело в том, что первые поколения христиан стали умирать, начались гонения и вместе с тем стало понятно, что чаемое Второе пришествие не случилось — и неясно, когда случится. Это потребовало от верующих переизобретать и перестраивать представления о том, как жить в мире, где холодно и темно, — и именно это, как справедливо замечает Десницкий, сближает их опыт с нашими сегодняшними переживаниями.

Таким образом, книга посвящена не столько практической, ритуальной стороне жизни первых христиан, сколько их взглядам. Дело не только в том, что о практиках у нас практически нет надежных исторических данных, но и в том, что обряды интересовали этих людей гораздо меньше, чем современных верующих. Как показывает историк, в фокусе их внимания была этика, которая проистекала из своеобычного комплекса взглядов на мироустройство. Как именно складывался этот комплекс, как и почему происходила выбраковка тех или иных идей, с чем конкурировало раннее христианство — обо всем этом издание дает если не исчерпывающее, то довольно объемное представление. И, как уже было сказано, параллелей с нынешним днем при чтении возникает на удивление много.

«…согласно Евангелию, Христос умер на кресте не за величие Рима и не за независимость Иудеи, а за каждого конкретного человека, который, в отличие от империй и республик, вечен. Первые поколения христиан, встав перед этой проблемой, предложили свое решение: внешняя лояльность существующему государству (но не более того) и строительство общин, основанных на иных принципах, нежели это государство».

Константин Федин. Дневники: 1920–1935. Из литературного наследия XX века. Саратов: ИЦ «Наука», 2025. Содержание

Первое, что замечает читатель впервые опубликованных во всем доступном объеме дневников Константина Федина, — их принципиальную неполноту: что-то писатель уничтожил, что-то потерлось, и потому в результате мы имеем текст со значительными лакунами, заставляющий гадать, почему автор допустил будущих читателей до того, но не до этого. В предисловии о функции литераторских дневников рассуждает в широком контексте Наталья Корниенко: очевидно, что в XX веке они перестали быть частными эго-документами и значительно сильнее втянулись в собственно литературу, иногда играя роль черновиков, иногда — запасного пути, а иногда и единственного способа выразить то, что нужно выразить. 

Федин в 1920–1930-х оказался в самой гуще событий, и потому его свидетельства так ценны: Горький, «Серапионовы братья», Блок, Замятин, Зощенко, Каверин, Пильняк, Тынянов, Шкловский, Пастернак, Чуковский — целый справочник по ключевым фигурам той эпохи, но есть в ней и самостоятельный драматический сюжет, предсказуемый, но всякий раз переживаемый на новом материале по-новому. На старте мы видим молодого автора, романтически верящего в литературу и собственное призвание, полного восторгов и надежд, дрожащего перед Максимом Горьким, который открывает ему дверь в настоящую литературную жизнь, но, увы, мы знаем, чем всегда кончается такой стишок. Постепенно серапионовская вера в самоценность творчества наталкивается на все более грубую действительность, требующую от художника утраты достоинства и отказа от «права молчания», а дневник становится местом, где можно если не вернуть себе утраченные права, то хотя бы порассуждать о том, что произошло и как теперь быть.

«Сравнительное бытовое благополучие, в котором я живу, случайно. Нормально в наше время другое: несчастье, неблагополучие, арест, ссылка. Поэтому я всегда и ко всему готов. Это дает некоторое внутреннее равновесие…

Непременно и в самом недалеком будущем должен начаться поход на наше издательство. Мы стали анахронизмом».

Чарли Инглиш. Книжный клуб ЦРУ. СПб.: Питер, 2026. Перевод с английского ООО «Прогресс книга». Содержание. Фрагмент

С момента своего основания в самом начале холодной войны ЦРУ задумывалось над тем, как посеять в людях, живущих по ту сторону железного занавеса, сомнения в правдивости картины мира, нарисованной коммунистической пропагандой. Одним из элементов этой программы стало издание и распространение художественной и философской литературы, запрещенной в странах соцблока. 

Сперва сотрудники ведомства самостоятельно формировали каталоги «запрещенки», надеясь прельстить угнетенные народы Восточного блока американским образом мысли и, соответственно, жизни. Со временем действовать стали хитрее, привлекая к этой работе эмигрантов-диссидентов, которым всяко лучше было известно, что может по-настоящему увлечь их соотечественников. 

Так формировались целые международные сети логистики, по которым распространялись книги Джорджа Оруэлла, Александра Солженицына, Вацлава Гавела, Ханны Арендт, Бертрана Рассела и множества других критиков тоталитаризма. Тому, как была устроена эта несколько наивная сеть, объединившая как расчетливых вашингтонских ястребов, так и самых рядовых граждан, просто стремившихся к свободе читать то, что им хочется, посвящена книга Чарли Инглиша — английского журналиста-международника, известного по многолетней работе в The Guardian. 

Он не только рассказывает, в общем-то, достаточно хорошо изученную и известную историю, но, что более важно, позволяет взглянуть на нее изнутри благодаря многочисленным свидетельствам тех, кто распространял литературу, даже за хранение которой можно было пострадать. 

«Тереза Богуцкая не знала точно, кто именно оплачивал книги, которые она получала с Запада. Однако она слышала пропагандистские заявления польских коммунистов о том, что эмигрантские издательства спонсирует американская разведка, и этот факт ее ничуть не смущал.

„Я думала: надо же, спецслужба помогает распространять книги, — вспоминала она. — Это же круто!“»

Отдельный интерес в настоящим издании представляют комментарии научного редактора Григория Пернавского.

Вирджиния Вулф. Мой Лондон. М.: КоЛибри, Издательство АЗБУКА, 2026. Перевод с английского Александра Ливерганта, Александра Русинова. Содержание

Как ни удивительно, но в архивах Вирджинии Вулф нашлось немало такого, что до сих пор еще не переводилось на русский язык. Новая книга под названием «Мой Лондон» является своеобразным путеводителем по дневниковым записям и эссе писательницы, посвященным ее родному городу, прогулкам по его улицам, а также его примечательным местам и оригинальным обитателям. Новые материалы перевели Александр Ливергант (он уже выпускал книгу с собственными переводами дневников, писем и эссе Вулф) и Александр Русинов, но параллельно с ними звучит еще и голос Мильды Соколовой — составителя «Моего Лондона». Ее пространный комментарий выступает как отдельный рассказ про Вирджинию Вулф и про город, в котором та родилась, выросла, провела большую часть жизни и которому посвятила множество вдохновенных страниц как в личных записях, так и в художественных произведениях (соответствующие фрагменты «Комнаты Джейкоба», «Миссис Дэллоуэй на Бонд-стрит», «По морю прочь» также включены в книгу).

«Мой Лондон» построен по топографическому и хронологическому принципу — его главы названы по тем местам в столице, где Вулф проживала на разных этапах своей жизни: Гайд-парк-гейт, Блумсбери, Хогарт-хаус, Тависток-сквер и т. д. Соответственно, читатель знакомится с теми или иными районами Лондона в разные периоды его истории. Для поклонников творчества Вулф не новость, что она страстно любила Лондон и часто делала его местом действия своих романов. Но мы порой забываем, что Вулф родилась и росла в этом городе в период его бурной трансформации — превращения из серого и закопченного скопища домов в окружении грязных, заваленных мусором улиц в парадную столицу Британской империи, оборудованную по последнему слову науки и техники. Вот лишь несколько фактов. За полстолетия, с 1851 по 1900 год, население Лондона увеличилось с двух миллионов человек до шести с половиной. В 1879 году газовые компании Лондона подали в суд на столичные власти, оборудовавшие улицы электрическим освещением, — и проиграли его. В 1890 году открылась первая линия электрического метрополитена от Кинг-Уильям стрит до Стоквелла. На глазах менялись общественные нравы, моды, формы досуга. Все это составляло саму суть жизни Вулф, формировало и ее личность, и ее произведения. Но события мировой истории, последовавшие за началом нового века, также наложили свой отпечаток на Лондон и, соответственно, на саму Вулф, которой довелось стать свидетельницей не только расцвета любимого города, но и тяжелых испытаний, выпавших на его долю. 

«Забываю делать выдержки из газет, которые гулко и пусто вторят Би-би-си. Речь Гитлера — речь Черчилля — корабль затонул — никто не выжил — плот опрокинулся — люди гребли 10, 12 или 30 часов. Мало что может всколыхнуть сейчас, когда речь идет о множестве смертей, а не об одной-единственной. Но отключение электричества сейчас гораздо смертоноснее войны. Сначала цены выросли на два, потом на три пенса. Гайки постепенно закручиваются, а я даже представить себе не могу Лондон в мирное время: освещенные улицы; автобусы, несущиеся мимо Тависток-сквер; телефонные звонки; и я, с величайшим трудом выкраивающая себе один или два вечера в одиночестве».