Мир, созданный моим грехом: книги недели

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Яков Друскин. Сочинения в 2 томах. Том 1. Трактаты и наброски. М.: Ад Маргинем Пресс, 2026. Содержание

Благодаря Якову Друскину (1902–1980), мы имеем удовольствие читать хотя бы часть трудов обэриутов, которые он спас от неизбежного уничтожения, на многие годы пережив Хармса, Введенского, Липавского. Однако Яков Семенович был не только хранителем бесценных рукописей и другом их авторов, но и самостоятельным философом, а также тонким комментатором чинарей. В этом могут убедиться читатели пока что одного из двух томов собрания сочинений Друскина, составленного Валерием Сажиным и выпущенного издательством «Ад Маргинем» совместно с недавно открывшимся музеем ОБЭРИУ. 

Что занимало философа в разные годы жизни и творчества? Философа занимали: Бог и вечность, бессмертие и посмертие, сумасшедший дом и отсутствие поэзии, одинаковые вещи и их окрестности, видение невидения, любовь — естественно-эмоциональная и ноуменальная — классификация точек и многие другие феномены, ради которых, в общем-то, и стоит предаваться размышлениям.

Некоторые тексты публикуются впервые. Кроме того, издание сопровождено графическими работами Друскина и фотографиями из архива мыслителя. 

«Свободный выбор — это эгоистически-солипсистское самоутверждение. Так как реальное я потерял в грехопадении, то есть в самоутверждении, то в выборе пытаюсь включить в себя все, что есть в моем самочувствии. Космос — не реальность, а воображаемый и в воображении рационализированный, упорядоченный мир, хозяин которого, как сказал Христос, дьявол. Дьявол отдает мне этот созданный моим грехом мир — космос. Я могу все включить в этот космос, вообразить себя его хозяином, кроме одного — ты. Ты остается вне этого космоса, пока я не прорву его границу, вернее, свою собственную греховную границу, но сам, своими силами я не могу этого сделать».   

Евгений Старшов. Савонарола. М.: Молодая гвардия, 2026. Содержание

Джироламо Савонарола имеет неоднозначную репутацию. Для тех, кто симпатизирует монаху, правившему Флоренцией в конце XV века, он символ борьбы с распущенностью, великий предшественник Реформации; для других же Савонарола — один из последних представителей средневекового образа мысли, установивший в городе теократическую диктатуру (напомним, что при нем официальным властителем над флорентийцами был объявлен Иисус Христос). Как бы то ни было, народ его любил, а элиты, очевидно, ненавидели, и свою земную жизнь он закончил на виселице.  

Евгений Старшов, автор биографии Савонаролы, пополнившей серию «ЖЗЛ», герою своей книги явно симпатизирует, но ни в коем случае его не идеализирует. Старшов в предисловии сетует на довольно печальное положение савонаролаведения не только в России, но и в Европе, где фигура фра Джироламо зачастую становится лишь формальным поводом для идеологических споров, грешащих домыслами и натяжками. В своей книге Евгений Викторович постарался дать слово самому Савонароле, обильно цитируя его проповеди и другие сочинения. 

«Савонарола решил поставить на службу религии детей, а точнее — подростков Флоренции, просаживавших деньги в игру в кегли и развлекавшихся тем, что во время карнавала кидали друг в друга камни, отчего нередки были смерти. Теперь флорентийские подростки смиренно участвовали в религиозных процессиях, а собранные с флорентийцев деньги тратили на милостыню. Но, право, смиренно ли? О теневой стороне „детской реформы“ говорят и пишут редко, а она ведь существует. То, что из детей сделал Савонарола, этакий „Савонарола-югенд“, порой называют „детской полицией“. Мало того, что она „блюла нравы“ совершенно в погромном ключе, в обязанности детей входило шпионить за всеми, в том числе за собственными родителями, и доносить на них. Врываясь в дома флорентийцев, они устрашали их: „Во имя Иисуса Христа, короля нашего города, мы призываем тебя снять суетные предметы, которые ты носишь, чтобы к тебе не пристала чума“».

Для Старшова это уже вторая книга в «ЖЗЛ». В прошлом году в серии вышла написанная им биография Кампанеллы.  

Дени де Ружмон. Любовь и Запад. СПб.: Владимир Даль, 2026. Перевод с французского Даниила Бабошина. Содержание

Это не первое и не второе издание знаменитой книги Дени де Ружмона на русском языке, но как раз то, которое хочется иметь в личной библиотеке, — «Владимир Даль» такие делать умеет и любит. Книга эта, написанная еще в довоенное время швейцарским мыслителем и культурным теоретиком, вызывающе несовременна и далека от того, как сегодня принято обсуждать подобные темы. Совершенно французская по духу, созданная в лучших традициях поэтического эссеизма, она в то же время явным образом во многом вдохновлена ницшеанством с его стремлением найти в глубинах истории культуры структуры, некогда сформировавшиеся и с тех пор определяющие судьбу западной цивилизации. В античные сказания де Ружмон не зарывается: свой миф он обнаруживает в гораздо более поздней легенде о Тристане и Изольде, рассматривает его со всей возможной полнотой и делает на основе этого максимально широкие обобщения. Идея заключается в том, что из соответствующих средневековых корней выросла трагическая любовь-страсть, губительная, но непреодолимая, считающаяся в нашей культуре любовью по преимуществу, и отсюда возникает парадоксальная формула западной чувственности: любовь ценится постольку, поскольку она невозможна, а ее интенсивность прямо пропорциональна ее разрушительности. С точки зрения автора, лучше поняв основы этой модели, сформировавшейся в куртуазном контексте, мы лучше поймем происходившее после, поскольку примерно то же самое обнаруживается всю дорогу не только в романтической и реалистической литературе XIX века, но и в массовой культуре века XX. При всей своей внешней старомодности и  «культурологичности» «Любовь и Запад» звучит свежо и с легкостью задевает читателя за живое, поскольку речь в ней идет пускай и в непривычном ключе, но о чувстве, понятном большинству из нас.

«Воссоздать миф страсти в его первоначальной и сакральной жестокости, в его монументальной чистоте как благотворную иронию над нашими предательскими уступками и нашей неспособностью отважно выбрать между Нормой Дня и Страстью Ночи; воссоздать этот образ Смерти Любовников из ужасающего и вампирического crescendo второго действия оперы Вагнера — вот первая задача этого труда. А успех, которого он ожидает достичь, будет в том, чтобы поставить читателя на пороге выбора и заставить его сказать: „Я этого желаю!“ или же „Да хранит меня Господь от всего этого!“

Я не уверен, что ясное осознание полезно в общем и само по себе. Также я не уверен, что полезные истины могут быть высказаны здесь и сейчас. Но какой бы ни оказалась «полезность» моего предприятия, наша судьба, судьба западных людей, зависит не менее и от того, станем ли мы больше понимать те иллюзии, в которых живем. И возможно, что роль философа, нравоучителя, создателя идеальных форм в том и состоит, чтобы поднимать уровень осознанности.

Кто знает, куда это может привести?»

Дэвид Ширер. Сталинская индустриальная держава. Технократия, хаос и государственность в СССР, 1926–1932. СПб.: Academic Studies Press / Библиороссика, 2025. Перевод с английского Егора Позднякова. Содержание

Классический, еще середины 1990-х, исторический труд ученика Моше Левина теперь переведен на русский. Тема — стремительная сталинская индустриализация конца 1920-х — начала 1930-х годов. Автор анализирует первую пятилетку, чтобы прийти к выводу: советская экономика этого периода не была ни плановой, ни социалистической. Как следует из новейшего предисловия, с первой частью вывода он согласен по сей день, вторую переосмыслил, но для настоящего издания корректировать не стал.

Какой же она была, раннесоветская экономика, если не плановой? Ответ Ширера — милитаризованной и мобилизационной, что подразумевает доминацию прямых вмешательств, «ручного управления», а не рационального распределения ресурсов по заранее продуманным схемам. Именно такой подход позволил рывком и надрывом реализовать в молниеносные сроки мощнейшие металлургические и энергетические проекты.

В том что касается социалистичности, историк признает, что отрицать это свойство невозможно, но предлагает читателям сфокусироваться на иной линии, которая проходит через весь труд, а именно на технократическом характере раннесталинского управления, у которого есть исторические рифмы и с тейлоризмом, и с куда более современными явлениями.

«Чистки были призваны сломить сопротивление сталинистам, а заодно переложить вину за неудачи их непродуманной политики на других. Была у них и еще одна функция: чистки являлись смертельно опасной разновидностью сталинского моралите. В отсутствие или в условиях временной приостановки четких административных процедур и политических процессов именно чистки разъясняли новые правила профессионального и политического поведения. Эта дидактическая функция объясняет, почему слушания были больше похожи на общественные спектакли, которые чиновники были обязаны посещать. Их проводили не для того, чтобы докопаться до правды или определить вину людей в конкретных преступлениях. Заставить специалистов признать свою ответственность за бесхозяйственность или вредительство было лишь половиной дела».

Серж Мартин. Жерар Мортье. Опера, изобретенная заново. Éditions Tourgueneff, 2026. Перевод с французского Павла Добротворского. Содержание

Про Жерара Мортье принято говорить, что он перепридумал современную оперу. Профессия его при этом не звучит особо творчески — он был интендант, что в оперном мире подразумевает продюсерские функции широкого профиля. Мортье выбирал репертуар и темы сезонов, приглашал дирижеров и режиссеров, утверждал составы, распределял бюджеты и т. д. и т. п. В его послужном списке — брюссельский театр Ля Монэ, Зальцбургский фестиваль, Парижская опера и Королевский театр Мадрида. Всюду он приложил немало усилий, чтобы заслужить ненависть поклонников «старых добрых» классических постановок, для которых опера — это красивые декорации и сладкоголосое пение. Мортье был одержим реформами, актуализацией репертуара и художественных решений и потому везде, где работал, делал стандартом режиссерский эксперимент. Так, например, он приглашал делать постановки Михаэля Ханеке или чету Кабаковых.

Книга Сержа Мартина предлагает ознакомиться с восторженным и несколько перегруженным узкоспециальными фактами портретом великого администратора.

«Художественное произведение, как правило, — это результат сражения, что вынуждает идти на риск. Жерар Мортье сорок лет боролся за избавление оперы от рутины, он предчувствовал, что она способна задушить искусство. И эта война еще не окончена. Мортье нередко обвиняют в том, что он заявляет о смерти оперы. Это важная тема... Если позволить опере работать вхолостую и почивать на лаврах безусловных достижений, то ее конец, действительно, неизбежен. Бессмысленно ограничиваться шестьюдесятью произведениями и, не проводя всестороннего анализа жанра, без конца просить режиссеров создать что-то, что было уже давно написано».