Международное движение сандинизма

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Карлос Гранес. Латиноамериканское безумие: культурная и политическая история XX века. М.: КоЛибри, 2026. Перевод с испанского Владислава Федюшина. Содержание

Географический взгляд на мир, раздел его на условные регионы и секторы неизбежно завлекает в известную ловушку. Так ли много общего в истории, национальной культуре, ощущении своей идентичности у жителей Эстонии, Литвы и Латвии? А у Грузии, Армении и Азербайджана? Или у Ирана, Израиля и, скажем, Саудовской Аравии? Общности вроде «стран Балтии» («Прибалтики», выражаясь великодержавной версией русского языка), «Южного Кавказа» («Закавказья»), «Ближнего Востока», будем честны, существуют разве что в школьных учебниках да на стратегических картах не всегда миролюбивых гегемонов и проявляются либо во времена больших потрясений, либо в политических выступлениях — порой откровенно враждебных, но чаще просто с неприятным душком цивилизационного превосходства. 

Все это, впрочем, не помешало колумбийскому антропологу и специалисту по художественному авангарду Карлосу Гранесу рассматривать новейшую историю Латинской Америки как единое целое — благо многие латиноамериканские интеллектуалы XX века до поры до времени мыслили так же континентально, когда искали постимперскую идентичность своих наций. Но сразу хочется заметить: традиционные представления о «латиноамериканской цивилизации» изначально содержат очевидные противоречия. Главное из них — объединение совершенно разных культур по едва ли не случайному признаку: когда-то они были колонизированы романоязычными европейскими державами — Испанией, Португалией, Францией. Поэтому, например, разделенные тысячами километров Мексика и Чили относятся к латиноамериканскому миру, а нидерландоязычный Суринам и англоговорящая Гайана — почему-то нет. Но и это лишь мелочь в шаткой панамериканской идентичности. Заглядывая внутрь своих обществ, художники, поэты, революционеры неизбежно задавались вопросами: вписывается ли в эту идентичность индеец кечуа? а испанский эмигрант? а эмигрант немецкий? На это они давали самые разные ответы, одни из которых подводили к крайне правым националистическим идеалам, другие — к не менее радикальным левым. И если был у них общий знаменатель, то безусловная ненависть к «другим», «неправильным» американцам, живущим на севере и жаждущим занять место европейских империй в регионе. Им они отказывают даже в праве называться американцами, потому что никакие они не американцы, а самые обыкновенные янки — лишенные моральных и политических идеалов любители легких денег, жирной пищи и крепкой выпивки. 

И правые, и левые идеологии Латинской Америки автор этой книги описывает одним емким словом delirio, то есть «бред», «безумие», «мания», «делирий», поразившие романоязычный Новый Свет с наступлением XX века. Это столетие, по мысли Гранеса, в Латинской Америке началось за пять лет до календарного и за девятнадцать до европейского — 19 мая 1895 года. Как нетрудно догадаться, столь точную дату Гранес называет не случайно. В этот день солдатская пуля оборвала жизнь Хосе Марти — последнего поэта американского романтизма и первого американского модерниста, прибывшего на Кубу с твердым намерением погибнуть в борьбе за независимость острова. Мученическая гибель Марти в битве при Дос-Риос, как он и хотел, разожгла огонь долгой кубинской революции: и в 1953 году Фидель Кастро перед штурмом казарм Монкада вдохновлял соратников примером главного национального поэта. 

Опыт Кубы и лично Марти поразил и заразил интеллектуалов и молодежь по всей Латинской Америке, одномоментно перескочившей из боливарианского романтизма в состояние модерна. Но, естественно, модерна со своей спецификой, имеющей мало общего с эстетическими и философскими поисками европейцев. Модернизм в латиноамериканском изводе если что-то внешне и напоминает, то, наверное, декадентов или парнасцев. С одной существенной поправкой: ни декадентам, ни парнасцам в голову не пришло бы заниматься тем, что стало главным делом всей жизни для латиноамериканских писателей и поэтов — политикой, причем радикальной. Важнейшим из них в переломный момент становится уругваец Хосе Энрике Родо, автор эссе «Ариэль», посвященного Соединенным Штатам, которые он выводит в образе шекспировского Калибана — омерзительного чудовища с повадками людоеда. Кто его противоположность — прекрасный Ариэль, — понятно: латиноамериканский народ-идеалист. Публикация этого эссе в 1900 году становится точкой отсчета целого течения ариэлизма, захватившего умы интеллигенции далеко за пределами Уругвая. Ариэлисты решительно противостоят материализму во всех его проявлениях — хоть капиталистических, хоть марксистских, — являя собой то, что континентальные европейцы назвали бы «аристократией духа» (большинство последователей Родо и правда принадлежали к аристократическому сословию). 

Тогда же Латинская Америка превращается в громадную мастерскую по производству всевозможных «измов». Кажется, ни один художник не считался таковым, пока не создаст собственное культурно-философское течение. Так параллельно с международным авангардом — футуризмом, кубизмом, затем дадаизмом и сюрреализмом — зарождаются бесчисленные американские национальные явления вроде мексиканского мурализма, освоившего стены зданий в качестве пространства для монументальной и революционно заряженной живописи. В эпоху революций и переворотов искусство и политика в Латинской Америке, как обстоятельно демонстрирует Гранес, перетекают друг в друга, а различия между художником и активистом стираются. Но, что более интересно, главной особенностью всего региона в XX веке становится перетекание друг в друга идеологий, которые через европейский опыт воспринимаются как взаимоисключающие. 

Первый показательный пример — сугубо локальный, касающийся отдельно взятых личностей. Мария дель Кармен Мондрагон Вальсека (1893–1978) начинала с наивной живописи, вдохновленной ретабло — лубочным творчеством мексиканских крестьян. В 1920-е годы она пережила крайне бурный роман с писателем, художником и исследователем вулканов Херардо Мурильо (1875–1964). Об отношениях пары знала вся округа, поскольку скандальными подробностями своей личной жизни они делились со всем миром, оставляя страстные записки на стенах. Ожидаемое общественное осуждение помогло Кармен Мондрагон окончательно порвать с табу, связанными с эротическими и сексуальными переживаниями. Отказавшись от масла и холста, она сделала материалом для искусства свое обнаженное тело, которое с помощью фотографов фиксировала на пленку — жест по тем временам шокирующий. Современникам она была известна под «индейским» псевдонимом Науи Олин, который придумал ее любовник. Сейчас она — гордость мексиканской культуры, ее воспринимают как художницу, лет на тридцать опередившую стратегии левого феминистского искусства Европы и Северной Америки. Херардо Мурильо также считается одним из самых прославленных мексиканцев XX века, его прах покоится в Ротонде выдающихся мужей, где хоронят людей, внесших исключительный вклад в национальную культуру. В отличие от возлюбленной, Мурильо был открытым сторонником и влиятельным пропагандистом политических идей Бенито Муссолини и Адольфа Гитлера. 

Другой пример — по-настоящему «общественно значимый», определивший и продолжающий определять политическую жизнь далеко за пределами латиноамериканского региона. Величайшей аргентинской актрисой всех времен Гранес предлагает считать Эву Перон, супругу филонациста Хуана Доминго Перона, установившего в стране уникальный на тот момент вид диктатуры — демократический по форме, фашистский по содержанию. Колоссальную роль в создании этого уродливого гибрида сыграла Эва, разыгрывавшая роль бесконечно очаровательной заступницы «простого народа» — на контрасте с суровым, черствым, беспощадным полковником Пероном. Ее сентиментальные публичные выступления проницательный Борхес называл не иначе как «баснями на потребу черни», в наше же время к подобной политической тактике применяют амбивалентное слово «популизм». Даже из собственной ранней (и мучительной) смерти от рака матки Эвита устроила целый спектакль, единственной целью которого было укрепление периодически шатавшихся позиций супруга. Но вот что любопытно: в современной Аргентине перонизм воспринимается чуть ли не как левая рабочая доктрина — перонистами обзывает своих оппонентов Хавьер Милей (заметим, умело пользующийся всеми достижениями перонистской политической культуры с той лишь поправкой, что вместо мелодраматических дивертисментов «первый президент-либертарианец» упоенно ломает комедию). Подобный разворот случился еще при жизни Перона. В посвященной этому главе Гранес увлекательно рассказывает среди прочего о Хосе Луисе Нелле — типично латиноамериканском политическом авантюристе, который сперва сочинял стихи, осуждающие Нюрнбергский процесс, и организовывал акции солидарности с Адольфом Эйхманом, а затем, увидев, что на Кубе революционеры-коммунисты демонстрируют не меньшую волю к насилию, чем «католические» фашисты в Аргентине, объявил себя левым и создал Националистическое революционное движение Такуара. При этом за поддержкой он отправился к свергнутому антикоммунисту и антикатолику Перону, доживавшему свои дни во франкистском Мадриде: «Несмотря на недоумение, которое, должно быть, испытывал Перон, он был впечатлен. Клирофашисты искали поддержки у перонизма, чтобы создать левое партизанское движение. Как такое возможно?» Ответ у Гранеса понятный: такое возможно лишь в состоянии delirio, ставшем нормой для латиноамериканской части мира. Художественный «бред» ариэлизма, мурализма, культурного индихенизма привел к политическому «безумию» перонизма, интегрализма, сапатизма и, конечно, сандинизма. 

И вот в этом самое слабое место во всем идейном фундаменте книги. Не являясь специалистом в экономике, политике, социологии, военном деле, Гранес вновь и вновь сводит сложнейшие экономические, политические, общественные, военные процессы к частным областям знания, в которых его персональная экспертность не вызывает сомнений — к интеллектуальному модернизму, отравившему своими идеалами целые общества, которые могли бы пойти более разумным путем. Разделы, посвященные десяткам, сотням выдающихся представителей искусства, — чтение, которое можно смело рекомендовать любому желающему ознакомиться с многогранной культурой латиноамериканского региона. И все же выводы, сделанные Гранесом из тончайших наблюдений в области искусств, временами вызывают чувство неловкости.  

Упрощения и обобщения — совершенно нормальная и естественная часть интеллектуального диалога, пока эти обобщения не становятся инструментом манипуляций и подтасовок. Ведь при желании (и несоблюдении интеллектуальной гигиены) античеловеческую архитектуру ГУЛАГа можно возвести к техницизму конструктивистов, катастрофу Освенцима списать на заразу немецкого романтизма, а камбоджийские поля смерти — на то, что Пол Пот учился с Сартром в Сорбонне. Подобные откровения мы встречаем здесь и там, но искреннюю досаду они вызывают лишь когда вторгаются в действительно качественный и увлекательный материал, которым безусловно является «Латиноамериканское безумие» Гранеса. Он будто заразился от своих героев миражами идеализма — с поправкой на совершенно отличные от них политические симпатии автора.   

Гранес — классический, бентамовский либерал, пытающийся осмыслить состояние общества, практически не знавшего классического либерализма, выбравшего вместо этого садистические химеры клерикального фашизма, антиклерикального фашизма, коммунофашизма, анархофашизма и в конце концов неолиберализма Аугусто Пиночета и Альберто Фухимори с одной стороны и кастризма, чавизма, сандинизма — с другой. Любое отклонение от политического центра он воспринимает как предательство общечеловеческих, универсальных и космополитических ценностей, в чем признается в заключительной (и изрядно портящей общее впечатление) главе, где сетует на «латиноамериканизацию» мирового порядка. Под этим он понимает якобы уникальный для латиноамериканской культуры феномен «политики жертвы». Дональд Трамп вызывает у Гранеса отвращение как человек, объявивший жертвой «белого привилегированного мужчину», кастрированного левачеством и феминизмом. Но такой же скепсис у него вызывают и «политики идентичности»: расовой, гендерной и так далее. Пусть суждения Гранеса отчасти справедливы, но в оригинальности, а главное — убедительности им придется отказать, хотя бы пока на книжных полках стоят труды Рене Жирара. «Насилие» и «священное» связаны между собой ровно столько, сколько существует так называемая человеческая цивилизация, и «латинская» природа этого союза, конечно, обнаружена Гранесом лишь ради красного словца. Про знак равенства, который он непринужденно ставит между сапатистами субкомандате Маркоса и омерзительным живодером-террористом Абимаэлем Гусманом, мы лучше вовсе промолчим.

Еще один ощутимый недостаток «Латиноамериканского безумия» носит, извиняемся, методологический характер и напрямую вытекает из предыдущего. Распространяя свои поиски на весь регион, Гранес избирательно и систематически игнорирует все, что не вписывается в заранее заготовленные выводы о симбиозе культуры, власти и насилия. На страницах этой книги вы не встретите, например, гаитянского модернизма, потому что он пережил парадоксальный расцвет в эпоху «тропического фашизма» Франсуа Дювалье — это не вписывается в представления автора о левых и правых диктатурах, в которых немыслимо свободное и честное творчество. Но куда больше удивляет то, что частью «Латиноамериканского безумия» не стала организованная преступность Мексики, Колумбии, Сальвадора и так далее. Все-таки картели, подобно «традиционным» диктатурам, имеют собственный культурный код, которым они умело пользуются, а их политическая власть в регионе достойна сожаления, но никак не игнорирования. По всей видимости, они тоже не вписались в заранее составленную карту нападения на интеллектуалов как развратителей власти. 

Наконец, призывы Гранеса переступить через изрядно затянувшийся XX век и шагнуть в век XXI, смахнув с себя морок delirio, не могут не вызывать ничего, кроме всяческого одобрения или даже скупой слезы в духе аргентинских мелодрам. Но если вернуться с высот идеализма на бренную землю, невольно задашься вопросом: многим ли хватит стойкости, чтобы не впасть в безумие, когда президент США, еще не добомбив одну страну, говорит другой: «Вы следующие»?