Мартиролог заложников времени

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Мария Степанова. Перемещенное лицо: статьи последних лет. СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2026. Содержание

Мария Степанова — поэт, эссеист, прозаик, лауреат премий Андрея Белого, «Московский счет», «Большая книга», нескольких международных премий, автор философско-документального романа «Памяти памяти» — представила свою новую книгу «Перемещенное лицо».

Название этого сборника очерков возникло не на пустом месте: напомним, что так называлось программное эссе Степановой, завершающее том «Против лирики» (2012) и формулирующее одну из ключевых идей ее поэзии: будущее лирического высказывания — не в отказе от индивидуальности, а в отказе от единоличного авторского «я» как самоцели. Чтобы поэту выжить, по мысли Степановой, ему нужно стать хором, вобрать в себя чужие голоса: соседей, свидетелей, живых и кажущихся на первый взгляд живыми. То, что таким названием теперь называется не отдельное эссе, а целая книга, — жест автора отнюдь не хаотичный, а скорее декларативный, показывающий, насколько даже старые идеи для Степановой важны сейчас. Она не только не собирается отрекаться от них, но и подтверждает верность сказанному снова и снова.

«В толстовском описании видно, как раз за разом замирает и не осуществляется превращение, которое прерывается на полпути: появляется „я“ и заявляет о своем существовании и своих правах. Ему мало окошка в чужую жизнь, которое предлагает чтение. Оно хочет проделывать все под собственным именем, чужой опыт кажется ему недостаточным, а главное — оно высоко ценит себя и свою уникальность и не хочет превращаться ни в кого другого, ни во что другое». 

Реализуя свою давнюю идею хора голосов, Степанова применяет ее уже не только к устройству стихотворения, но и к содержанию эссе: новая книга автора становится хором голосов, отдельных судеб, конкретных жизненных обстоятельств, через которые слышен отчетливый авторский голос. Автор анализирует близкие ей по духу линии жизни персонажей, всякий раз предлагая собственные выводы, которые лучше помогают нам понять характер рассматриваемого явления в своей совокупности.

Сборник объединил очерки, написанные за последние двенадцать лет, и формально устроен как разговор о литературе: отправной точкой почти всегда служит чужой текст, его создатель и исторические обстоятельства, в которых этому тексту довелось появиться. Но у автора сборника граница между эссеистикой и прозой внешне малоразличима: так, статьи о литературе оказываются литературой в прямом смысле слова. Открывает книгу эссе об Анне Карениной, читающей в поезде английский роман и мучающейся от невозможности просто следить за отражением чужой жизни, когда так хочется жить собственной, — сюжет, заметно перекликающийся с мытарствами героини собственной повести Степановой «Фокус». Так же, как в новой книге, в «Фокусе» показана попытка героини переизобрести себя.

По ходу сборника «Перемещенное лицо» начинается характерное для всей книги движение: от вагона поезда — к сказкам Гауфа, оттуда — к разговору о блэкфейсе и небезопасных свойствах чтения как такового, от размышления о поэте Геннадии Айги — к прогулке по Сеулу, к парижскому Музею охоты и природы, к Помпеям. Тематика сборника многообразна. Читатель, наблюдающий за развитием сюжета и смены композиций, сам становится тем самым «перемещенным лицом», о котором говорит нам заглавие книги.

«В одном из писем к Шеллингу Новалис констатирует: „В конечном счете любая поэзия — это перевод“. Что остается на месте текста, который извлекают, как устрицу из раковины, из родного, первоначального языка и переносят в другой? Может ли текст остаться неподвижным и неизменным после того, как его отпечаток, иногда неузнаваемый, гуляет по миру в десятках разноязыких версий? Что происходит с так называемым оригиналом, когда язык, на котором он написан, понемногу мертвеет, выходит из обращения? Что следует считать стихотворением: летучее содержание, легко перелетающее из одного наречия в другое и никогда не верное себе до конца, — или начальную форму (иногда утраченную, иногда искаженную, иногда призрачную, нуждающуюся в том, чтобы ее домыслили, достроили, как кносскую фреску по сохранившемуся фрагменту, краешку нарисованного локона или локтя)?»

Среди героев этого сборника — Пауль Целан, Осип и Надежда Мандельштам, Анна Ахматова, Геннадий Айги, Алексей Герман-старший, Григорий Дашевский. Все они ушли в вечность, но оставили после себя заметный след и благодарную память потомков. Каждый из героев — фигура, в судьбе которой заметно ни много ни мало языковое, географическое, биографическое или политическое изгнание. Автор обозначила книгу как нечто вроде экспоната в невеселой кунсткамере, где выставлены те, кто в историю попал не по собственной воле, а был ею настигнут. Согласимся с авторской трактовкой, ибо «Перемещенное лицо» не строгий набор литературоведческих разборов, а скорее целая галерея человеческих судеб, рассматриваемых через оптику письма как единственно доступного автору способа фиксации опыта частного человека, вобравшего в свою жизнь катастрофу времени. Сегодня такая постановка вопроса выглядит злободневной, но, как сказал другой поэт, —

«Времена не выбирают,
В них живут и умирают.
Большей пошлости на свете
Нет, чем клянчить и пенять.
Будто можно те на эти,
Как на рынке, поменять...»

В этой книге нет прямых откликов на нашу злободневную реальность. У автора на этот счет своя оптика: ее интересует то, что уже устоялось, то, что существует в долгой перспективе. Она отсекает все лишнее, делая разговор об истории и литературе взвешенным и объективным, без тени фальши, от эссе к эссе.

Как писал Николай Рубцов по схожему поводу: «Словно зеркало русской стихии,/ Отстояв назначенье свое». Имена, представленные в книге, все до единого, «отстояли назначенье свое», став удачным материалом для литературоведческого изучения. Причем если с Целаном или Мандельштамом вроде все понятно, — они устоявшиеся классики мировой литературы, то как с такими именами соседствует в одном ряду Айги или Дашевский?

Степанова пишет о Дашевском так, невольно сравнивая его поэзию с Айги: 

«Десять лет назад умер Григорий Дашевский, поэтическая практика которого была, на мой взгляд, не менее радикальной, чем у Геннадия Айги. Стихи Дашевского — посмертный корпус его текстов невелик и насчитывает всего несколько десятков стихотворений — почти не переводились на европейские языки, и это до обидного не соответствует ни его реальному месту в русской поэзии, ни моему ощущению необходимости его присутствия там, где думают и говорят о стихах».

Одна из важных мыслей Марии Степановой, которая проходит красной нитью через всю книгу, — то, что подлинное поэтическое высказывание никогда не бывает нейтральным по отношению к власти и истории. В книге приводится известное высказывание Даниила Хармса о стихах, которые, по мысли последнего, должны быть написаны так, чтобы, будучи брошенными в окно, разбить стекло, и перекликающееся с ним воспоминание о Мандельштаме, говорившем в воронежской ссылке своему собеседнику, что подлинная поэзия способна перестраивать жизнь, — и именно поэтому ее так боятся. Для автора поэтический акт является одновременно политическим жестом, обращенным к миру в расчете на прямые последствия, и биографическим ответом отдельного человека на обстоятельства, которые делают протест личности неизбежным. Это, пожалуй, та ось, вокруг которой  строятся разнообразные фрагменты книги, делая художественное высказывание цельным. Каждый персонаж книги (от Целана до Дашевского) понимал, с чем имеет дело. Их ставка на то, что слово имеет цену и может быть опасным, заставляло их продолжать заниматься творчеством. Потому что творчество должно менять атмосферу в обществе и государстве, иначе это все пустая игра слов.

«Хочешь не хочешь, надо идти. Не потому, что прошлое, если его предоставить самому себе, выходит из-под черной воды неузнаваемым, разбухшим, утратившим человеческие черты, — о том, какие черты у нового, тоже можно лишь догадываться. И даже не потому, что способность начинать заново — чуть ли не единственное неотчуждаемое имущество, что остается у людей в темные времена. Просто, как бы ни пугало новое, держаться за старое больше нельзя, оно распадается в руках, как гнилая ткань. Талисман, на который можно полагаться в сумерках свободы, — тот, что Мандельштам назвал шубертовским: „движенье, движенье, движенье“. В будущее, потому что больше некуда».

«Перемещенное лицо» органично соседствует в одном ряду с предыдущей работой Степановой — удостоенным премии «Большая книга» и вошедшим в шорт-лист Международного Букера романом-исследованием «Памяти памяти», также посвященным тому, как частная и семейная история переплетается с историей катастрофической. Новый сборник можно считать теоретическим пособием для «Памяти памяти» и других книг автора.

Если «Памяти памяти» — большое повествовательное расследование одной семьи, то «Перемещенное лицо» — набор меньших, но не менее плотных исследований чужих судеб, соединенных тем же вопросом: что происходит с человеком и его словом, когда историю невозможно просто пережить со стороны. Обращаясь к историческим фигурам прошлого, автор невольно приближает картину того времени, делая ее осязаемой и понятной нам, живущим здесь и сейчас. Степанова не боится говорить открыто о том, что стало первопричиной  конфликта героев с окружающей реальностью. Это делает очерки автора буквально исповедальной прозой, не лишенной определенного ритма или движения. 

«Перемещенное лицо» не дает читателю остаться сторонним наблюдателем чужих биографий, а вовлекает его в прогулку по векам, странам, судьбам, в которую попадали герои ее книги, находясь, по выражению Пастернака, «у времени в плену». 

Идея Степановой о полифонии голосов, т. е. хоре голосов (голос поэта выживает, становясь местом, где могут зазвучать чужие голоса), становится напоминанием всем нам о том, что любой личности, чтобы состояться, нужно вобрать в себя, в свой голос голоса соседей, свидетелей, живых и умерших. Именно такой голос способен влиять не только на окружающих, но и быть живым свидетельством времени даже по прошествии изрядного количества лет. «На стекла вечности уже легло/ Мое дыхание, мое тепло», как писал герой книги Марии Степановой Осип Мандельштам в далеком 1909 году.

Возвращение к названию эссе 2012 года в книге работает не как рифма, но как честное признание: вопрос, поставленный более десятка лет назад, за прошедшее время не только не потерял в актуальности, но стал точкой сборки для открытого разговора о литературе и роли частного человека в истории.