Лягушка, рожденная под кокосом

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Бенедикт Андерсон. Призраки наций. Эссе 1986–2013. M.: Mamont press, 2026. Перевод с английского А. Гномова. Фрагмент

«Помимо преимуществ краткости, аббревиатура IC благодатно скрывает пару слов, из которых вампиры банальности к настоящему времени высосали почти всю кровь».

Эти слова — Imagined Communities («Воображаемые сообщества»), а сама фраза принадлежит слегка раздраженному Бенедикту Андерсону: в сноске к послесловию к третьему изданию своей самой известной книги (Verso, 2006) он объясняет, почему больше не хочет упоминать ее название целиком. Раздражает его, как может показаться, не то, что вампиры высасывают смысл из его концепции и превращают ее в банальное высказывание, а почти противоположное: они дробят концепцию, разбирая по отдельности темы изобретенности, сконструированности и воображения, и высасывают из каждой то, чего сам Андерсон никогда не имел в виду. Сама фраза на деле как раз была намеренно банальной: воображаемый характер нации противопоставлялся непосредственно пережитому.

Надо сказать, что деление и разложение понятий в современных гуманитарных науках — дело привычное, но Андерсон был настроен в этом отношении идеалистически. В своих мемуарах A Life Beyond Boundaries (Verso, 2016), написанных по запросу японского коллеги — как пример смелой научной практики в противовес «излишне робкому» этосу, насаждаемому «патриархальным отношением» японских профессоров, — Андерсон описывает науку и саму жизнь как открытое исследование: уже узнанное нужно использовать для того, чтобы понять, чему еще можно научиться. Этому противостоит образ, который Андерсон берет из фольклора Индонезии и Таиланда: лягушка, рожденная под половиной скорлупы кокоса и проживающая там всю жизнь. Со временем она приходит к единственному разумному выводу: внутренность скорлупы — это вся вселенная. Андерсон пишет: «Моральный вывод этого образа таков: лягушка узколобая, провинциальная домоседка и довольствуется она собой без всякой на то причины. Что касается меня — я нигде не задерживался достаточно долго, чтобы осесть в одном месте, в отличие от пресловутой лягушки».

Рискнем предположить, что в популярности «Воображаемых сообществ» Андерсона раздражало не только это. Учитывая его отношение к академической и бытовой оседлости, он, скорее всего, был огорчен канонизацией собственной теории и ее неизбежным окаменением. На английском книга выдержала уже три официальных издания, а ее тираж приблизился к полумиллиону экземпляров — для академической книги цифра исключительная. Сколько экземпляров вышло и было продано в переводах на другие языки, сосчитать невозможно, но книга совершенно точно популярна и в неанглоязычном мире. Такая популярность воспроизводит именно тот интеллектуальный империализм, против которого Андерсон боролся, выстраивая теорию из разных точек — и мыслительно, и территориально. Кстати, в статье Frameworks of Comparison американский «исключенциализм» (exceptionalism) — убеждение в том, что история и политика США несравнимы ни с чем, — как раз сравнивался с лягушкой под кокосовой скорлупой. Если учесть, что Андерсон работал в Корнелле и был известен в первую очередь в США, это еще сильнее подчеркивает противоречие.

В России, надо сказать, были переведены и изданы только «Воображаемые сообщества» — в 2002 году, почти через двадцать лет после первой публикации, а после смерти Андерсона переизданы в 2016 году. Похожая ситуация, вероятно, сложилась и в других странах: именно в этой книге Андерсон как бы с высоты птичьего полета строит универсальную теорию, которая со стороны может показаться вершиной его мысли. После чтения «ВС» возникает соблазн решить, что Андерсона для себя можно на этом закрыть. Сам же автор после нашумевшего исследования начинает намеренно сужать фокус: «Язык и власть» (Language and Power: Exploring Political Cultures in Indonesia, 1990) и «Под тремя флагами» (Under Three Flags: Anarchism and the Anti-Colonial Imagination, 2005) — это плотная архивная и историческая работа по Индонезии и Филиппинам. «Призрак сравнений» (The Spectre of Comparisons: Nationalism, Southeast Asia and the World, 1998) — сборник эссе, где теория возникает из частного, а не наоборот. В рецензируемой книге собраны тринадцать эссе, опубликованных в разное время преимущественно в британском журнале New Left Review и в той или иной мере охватывающих весь путь Андерсона после «Воображаемых сообществ» 1983 года.

В первом же эссе, фактически первой публикации после «ВС», Андерсон резко нападает на журналиста и «политического туриста» Джеймса Фентона. Само название — James Fenton’s Slideshow — уже иронично: «слайд-шоу» здесь именно туристический жанр, поверхностный и потребительский. Андерсон помещает Фентона в эту рамку: тот был на Филиппинах, в Камбодже, в Индокитае и привез оттуда яркие образы, но остался туристом, а не исследователем. Это принципиально важно в контексте более широкой позиции Андерсона: он всегда сопротивлялся западному взгляду на Азию как на экзотический материал для потребления, а не как на предмет для глубокого изучения. Ирония порой переходит в раздражительное высмеивание неосведомленности Фентона, причем раздражение вызывает в первую очередь не империалистическая позиция журналиста, а как раз его культурно-респектабельная левизна. Фентон, Найпол, Капущинский, которых Андерсон тоже упоминает в эссе, — не какие-то правые империалисты, а авторы с репутацией серьезных, критически мыслящих левых интеллектуалов. Это и раздражает его больше всего: интеллектуал с хорошей репутацией воспроизводит структуру имперского взгляда и не замечает этого. Фентон писал стихи против войны во Вьетнаме — и при этом оставался недалеким туристом.

Во втором эссе сборника можно убедиться, насколько тщательно сам Андерсон пытался понять Юго-Восточную Азию. Он определяет «касикскую демократию» как филиппинскую политическую систему, в которой господствуют элитные семьи и олигархи. Он прослеживает их происхождение вплоть до колониального правления и описывает, как американская колонизация сформировала национальную олигархию. Затем Андерсон утверждает, что «революция народной силы» 1986 года не уничтожила старый олигархический режим (диктатор Маркос трансформировал его, установив себя «верховным касиком»), а лишь расчистила почву для его «полного возрождения». Здесь — прямая полемика с оптимизмом по поводу «третьей волны» демократизации: Андерсон показывает, что смена режима без слома колониальной структуры собственности и элит — это иллюзия перемен.

Русскому читателю, вероятно, будет непривычно продираться через малоизвестные имена и незнакомые топонимы, но, чтобы подчеркнуть универсальность андерсоновской логики, можно привести ближайшую для него аналогию — например, дискуссию о 1990-х годах. Формально демократические институты были введены, но реальная власть немедленно сосредоточилась в руках людей, унаследовавших советские сети: номенклатуры, директоров заводов, силовиков. Ельцинские олигархи в этом смысле функционально похожи на филиппинских касиков: они не приносили демократию извне, а выросли из ее институциональной пустоты. Андерсон сказал бы, что дело не в плохих людях и не в недостаточной «зрелости» общества, а в том, что демократия, введенная без слома колониальной (или советской) структуры собственности и элит, неизбежно воспроизводит старую власть в новых формах. Это и делает аргумент универсальным, одновременно объясняя, почему Андерсон формулировал его через Филиппины, а не через Францию или США: именно на периферии механизм виден отчетливее, без идеологического налета.

Из всего сборника выделяется, пожалуй, цикл из трех эссе о Хосе Рисале — филиппинском писателе и националисте. Это довольно захватывающий текст с детективной структурой, где сходятся все главные интересы Андерсона: сравнительный метод, антиколониализм, литература как политический документ и периферия как место, откуда лучше видны глобальные процессы.

Андерсон начинает с личного признания: у него долго было «смутное ощущение», что романы Рисаля «слишком изумительны», — и именно это недоумение становится двигателем исследования. Он прослеживает линию от По через Бодлера и Малларме к Рисалю — и делает все это с нескрываемым удовольствием: сперва «не веря», что Рисаль мог вдохновляться Малларме, а затем методично преодолевая это неверие. Но литература здесь работает как объяснение и развитие политической логики, в центре которой — структурное условие колониального существования.

Андерсон отталкивается от того, что его герой существует одновременно в двух местах: телесно в метрополии и воображаемо на родине — и наоборот. Рисаль, находясь в Париже и Берлине, писал в своем романе о молодом человеке «там», в Маниле, который думает о Париже и Берлине. Вернувшись на родину, Рисаль берет декадентскую эстетику парижского fin de siècle и превращает ее в антиколониальное оружие. Периферия переплавляет культуру центра в нечто радикально иное.

Литература и политическое насилие начинают работать в одном пространстве. В разговоре о рисалевском El Filibusterismo, в чем-то перекликающемся с «Что делать?» Чернышевского, романе об анархистском заговоре с бомбой Андерсон показывает связь текста с реальной политической обстановкой: мировой волной анархизма, революцией на Кубе, «пропагандой делом». Совсем скоро все это отразится в филиппинской революции и приведет самого Рисаля к смерти от рук испанского колониального правительства. Это как раз пример того, что колониальная периферия является самостоятельным субъектом, способным брать инструменты метрополии и заставлять их работать в собственных целях, хотя результат может оказаться непредсказуемым. Рисаль для Андерсона — образцовый пример того, как позиция «между двумя мирами» становится эпистемологическим и политическим преимуществом. Отсюда растет центральный образ всего сборника: видеть Манилу из Парижа и Париж из Манилы одновременно — значит видеть несравнимо больше, чем видят те, у кого есть только одна точка обзора.

Все эссе Андерсона, написанные после 1983 года, объединяет одна устойчивая позиция: теория должна работать с конкретным материалом, а не материал служить иллюстрацией теории. Он движется от схемы к казусу, от «нации вообще» к специфике колониального или любого другого наследия в каждой рассматриваемой стране. При этом его критический прицел всегда направлен в одну сторону — на то, как плохо западные категории (демократия, прогресс, национализм) сидят на незападном теле, и на то, как местные элиты используют эти категории для воспроизводства своей власти.

В связи с этим почти случайно мной был обнаружен фрагмент «Дневника писателя» Достоевского, которым можно бы и закончить:

«Если б мы вправду и на деле любили народ, а не в статейках и книжках, то мы бы поближе подошли к нему и озаботились бы изучить то, что теперь совсем наобум, по европейским шаблонам, желаем в нем истребить: тогда, может, и сами научились бы столь многому, чего и представить теперь даже не можем».

Думайте.